Мила Скай – Нарисуй мне чувство (страница 1)
Нарисуй мне чувство
ПРОЛОГ: «Чужие сны»
Я никогда не видела снов.
Нет, это не метафора. В буквальном смысле. Мои коллеги-сомнологи, когда я призналась им в этом на корпоративе, чуть не подрались за право подключить меня к полисомнографу. Две недели я спала в лаборатории, опутанная проводами, как киборг-неудачник.
Результат их убил.
— Этого не может быть, Вера, — сказал завлабораторией, снимая очки и протирая их в сотый раз. — Твоя быстрая фаза сна — идеальна. Мозг работает, как часы. Но сюжеты... их просто нет. Пустота. Ты видишь абсолютную темноту. Так бывает только у людей в глубокой коме или с полным отсутствием... — он замялся.
— Чего? — спросила я, допивая остывший кофе.
— Воображения, — выдохнул он. — Или чувств.
Я рассмеялась тогда. Громко, искренне. Потому что это было лучшее научное обоснование того, что я и так знала всю жизнь.
Чувства — это просто химия. Серотонин, дофамин, окситоцин. Набор гормонов, который эволюция придумала, чтобы мы размножались и не жрали друг друга почем зря. Я изучаю этот коктейль под микроскопом каждый день. И знаю точно: нет никакой «любви с первого взгляда». Есть всплеск дофамина. Нет «разбитого сердца». Есть дефицит серотонина.
Поэтому я не плачу на похоронах. Не смеюсь в компаниях. И да, не вижу снов.
Мой мир — чистая математика. И меня она полностью устраивает.
До тех пор, пока однажды утром я не просыпаюсь в холодном поту впервые за двадцать восемь лет.
В груди колотится сердце. Перед глазами — картина. Яркая, цветная, невозможная.
Я вижу фреску.
Старинную, потрескавшуюся, на которой изображён странный сюжет: человек с кистью в руке закрашивает чью-то тень. А тень оживает, тянется к нему прозрачными пальцами.
Я не знаю, где это. Не знаю, что это.
Но я чувствую.
Впервые в жизни я чувствую что-то настолько остро, что хочется разорвать грудную клетку и проветрить её, как душную комнату.
Это страх? Это надежда?
Я хватаю телефон и набираю сообщение своему бывшему научному руководителю, который теперь курирует дурацкий грант по «эмоциональной памяти»:
ГЛАВА 1: Теория
пустоты
Дорога от Москвы до Суздаля — четыре часа ада.
Я не люблю деревню. Мне не нравится запах сена, мычание коров и эти бесконечные золотые купола, которые торчат из-за берёз, как грибы после дождя. Я человек города. Мне нужен бетон, стекло и «Старбакс» на каждом углу.
Здесь нет ничего.
Навигатор заводит меня в какой-то переулок, потом в поле, а потом вообще теряет сигнал. Я останавливаю машину у ворот старой церкви, которую, судя по облупившейся краске, не реставрировали лет сто.
— Да вы издеваетесь, — говорю я вслух.
В институте мне обещали «уникальный архитектурный комплекс». По факту — руина.
Я выхожу из машины. Воздух здесь противный: чистый, пахнет яблоками и почему-то мёдом. Я чихаю.
— Ищете кого?
Голос раздаётся откуда-то сверху. Я задираю голову.
На строительных лесах, прилепленных к стене церкви как птичье гнездо, сидит человек. Он в перепачканной краской футболке, старых джинсах и с кистью в руке. Солнце бьёт мне в глаза, я щурюсь, но успеваю заметить главное: он смотрит на меня так, будто я — привидение.
— Мне нужен Ветров. Николай Ветров, — говорю я официальным тоном, каким разговариваю с лаборантами, когда они тупят.
— Зачем?
— По работе. Я из НИИ нейронаук.
Он молчит секунду. Потом легко, как кошка, спускается по лесам вниз, перепрыгивая через две перекладины. Подходит ближе.
Теперь я вижу его лицо. У него странные глаза — светлые, почти прозрачные, и в них действительно есть что-то... ненормальное. Как будто он видит не меня, а какой-то другой слой реальности, наложенный поверх моей физиономии.
— Вы Вера Соболева, — говорит он. Это не вопрос.
— Откуда вы знаете?
— От вас пахнет больницей и одиночеством, — спокойно отвечает он. — И вы не моргаете. Совсем. Так смотрят только люди, которые давно разучились удивляться.
Я чувствую, как внутри поднимается раздражение. Какое право имеет какой-то провинциальный маляр лезть мне в душу?
— Я моргаю, — отрезаю я. — Процесс моргания занимает 0,1 секунды. Вы просто не успеваете заметить.
Он усмехается. У него хорошая улыбка — не надменная, а какая-то... грустная.
— Проходите, Вера Соболева. Только осторожно, здесь краска везде. — Он разворачивается и идёт внутрь церкви, даже не обернувшись, иду ли я за ним.
Я иду. Потому что выбора нет.
***
Внутри церковь оказывается... прекрасной.
Я не хочу этого признавать, но это так. Солнце пробивается сквозь узкие окна, высвечивая столбы золотой пыли. На стенах — фрески. Они местами осыпались, местами закрашены позднейшей побелкой, но даже сквозь это видно: здесь работал гений. Лики святых живые, глаза смотрят прямо на тебя, и кажется, что они видят больше, чем ты хочешь показать.
Нико (я уже мысленно называю его так, потому что «Николай» звучит слишком официально для человека, который сидит на лесах как воробей) стоит у стены и рассматривает какой-то фрагмент.
— Это Страшный суд, — говорит он, не оборачиваясь. — Видите? Там, вверху, Христос-судия. А здесь, — он показывает кистью вниз, — грешники, летящие в ад.
Я подхожу ближе. Фреска действительно жутковатая. Фигуры корчатся в муках, их лица искажены страхом.
— Красиво, — говорю я безэмоционально, чисто из вежливости.
Нико резко оборачивается.
— Не врите. Вам не страшно. Вам вообще ничего не страшно, да?
Я молчу. Это не вопрос, это диагноз.
— Зачем вы приехали? — спрашивает он уже другим тоном — усталым.
— Мне нужен материал для диссертации. Я изучаю феномен эмоциональной памяти. Люди, которые работают с историческими артефактами, часто утверждают, что чувствуют... — я делаю пальцами воздушные кавычки, — «душу предметов». Вы один из таких.
— Кто вам сказал?
— Ваш бывший преподаватель из Академии художеств. Он сказал, что вы уникальный случай. Что вы можете... — я заглядываю в блокнот, — «слышать цвет и видеть чувства».
Нико криво усмехается.
— Мой бывший преподаватель — старый дурак, который верит в сказки. Я просто хорошо делаю свою работу.