Мила Олсен – Пока ты не полюбишь меня (страница 41)

Черт, да что со мной такое? Покраснев, я вперяю взгляд в блинчик на тарелке.

– Готово, – говорит Брендан.

Все еще смущенная, я машинально подставляю запястье – как обычно, – и он осторожно затягивает браслет с таким видом, точно надевает на меня драгоценное украшение. Когда его рука касается моей, я испуганно сжимаюсь. Не от самого прикосновения, а оттого, что с моей кожи как будто срываются искры. Голова идет кругом. Я не могу взглянуть на Брендана, хотя знаю, что он этого ждет.

Я глажу Серого, который лежит на коленях.

– Лу.

– Что?

– Перестань бегать.

Сердце замирает. Золотистый свет внутри меркнет, сменившись зловещей темнотой.

– Я и не думала сбегать, – вру я, и мой голос обрывается.

Тут же Брендан берет меня за подбородок и поворачивает лицом к себе.

– Я не это имею в виду, – строго говорит он.

Не знаю, радует или пугает меня его ответ. Глаза у него огромные, зрачки во всю радужку. Я смотрю в них и чувствую, что тону. Меня захлестывают огромные волны. «Хочешь?»

Достаточно сказать «да» – и он меня поцелует. Тогда добро и зло официально поменяются местами.

Стук сердца отдается в голове. В груди как будто трепещут сотни вееров, однако мне не хватает воздуха.

– Ты обещал… меня не трогать… – в ужасе шепчу я, испуганная не его чувствами, а своими собственными.

Брендан убирает руку, но я по-прежнему ощущаю давление пальцев, эхо прикосновения. Не ласковое, но и не грубое. Кожа по-прежнему огнем горит.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя доесть завтрак, как будто все нормально, хотя каждая клеточка буквально вопит. Я ничего не понимаю. Что чувствую, почему чувствую и так далее. Все как-то перепуталось.

Но твердо знаю я только одно: надо уносить ноги, пока это состояние не укрепилось.

Я сижу за столом, прижимая к себе Серого. Удается нормально вздохнуть, только когда Брендан выходит.

Я мысленно назначаю срок. Три дня. Больше ждать нельзя. Без большинства вещей в своем списке я обойдусь. Необходима только зажигалка. Ножницы послужат вместо ножа. Они довольно острые. У меня есть пластыри, и я раздобуду бинт. Я говорю себе, что бежать надо не только из-за Брендана – просто время поджимает, ведь лето кончается. Но в глубине души знаю, что больше всего боюсь этого темного трепета в душе. Еще никакое чувство так меня не пугало. Я невольно сжимаю кулаки, хотя бороться не с чем. Несколько недель назад я бы дала Брендану по морде, если бы выпал шанс. Если бы хватило сил. А теперь ненависть иссякла. Я даже презрения к нему не испытываю. Я отчаянно ищу причины считать его чудовищем… но он не чудовище.

Когда я думаю о нем, мне опять начинает казаться, что под стеклом моей души порхают бабочки. Теплые, золотистые, пугающе настойчивые.

Внезапно мысли обращаются к Итану. Я представляю, как он, смертельно измученный, сидит дома, тревожась день и ночь. Может быть, я действительно плохой человек, иначе не испытывала бы никакого трепета в присутствии Брендана.

На сей раз я не подведу Итана. Я вернусь домой, чего бы это ни стоило.

Через полчаса, приняв душ, я меняю футболку и шорты на желтую блузку и джинсы. Вокруг пояса завязываю теплый свитер – на всякий случай – и надеваю удобные ботинки.

Когда я выхожу из трейлера, Брендан стоит на коленях перед открытым отсеком, в котором находятся баки с технической водой.

Он занят – выражение лица у него совсем не такое, как за столом, – поэтому я делаю вид, что ничего не произошло. Изображая полнейшее бесстрастие, я спускаю на землю Серого, и он тут же начинает жевать шнурки Брендана.

– Эй, малый!

Брендан его отпихивает, но Серый хочет поиграть – вцепляется зубами в карман внизу штанины.

Брендан, раздраженно вздохнув, отцепляет Серого и рычит на него. Волчонок скулит, поджимает хвост и бежит ко мне.

– Пора его воспитывать, – говорит Брендан. – Иначе решит, что он вожак.

Странная мысль. Такой малыш.

– Мы ведь можем его оставить насовсем?

Брендан смотрит на меня пристальней, чем обычно. Может быть, из-за того, что произошло за столом?

– Конечно, почему нет, – небрежно отвечает он, пожимая плечами. – Волки ведут себя плюс-минус как собаки, если растут среди людей.

– А он не захочет однажды вернуться к своим? Вот услышит других волков в лесу…

– Да, не исключаю, хотя вряд ли стая его примет. Но однажды он может уйти в лес и не вернуться.

Я заставляю себя не смотреть на Брендана неотрывно. О чем он думает? Он считает, что я испытываю к нему какие-то чувства? И если так, чем я внушила эту мысль? Потому, что мы живем тут вместе? Потому, что я не сопротивляюсь? Откуда ему известно то, в чем сомневаюсь я сама? Я почти уверена, что это все от одиночества. То есть… мне его жалко. Я перестала ненавидеть Брендана. И я стала с ним любезнее, потому что он – единственный живой человек на много миль. Так бывает. Жертвы похищения нередко влюбляются в похитителей. Я об этом читала. Но я не влюбилась. Это просто жалость. Я так думаю. Может быть, то и другое.

Погрузившись в собственные мысли, я слушаю Брендана лишь краем уха и испуганно вздрагиваю, когда он говорит: «Ну, давай» – и указывает на серебристую трубу, под которой стоит ведро.

Я смотрю на два серых рычага на конце трубы. Черт. Стыдно признаваться, что я пропустила самое главное, задумавшись о своих чувствах. Вероятно, воду из душевой сливают чаще, чем содержимое туалета, поэтому рычаг, выдвинутый чуть дальше вперед, – тот, которым регулярно пользуются. Я протягиваю к нему руку, и тут Серый делает бросок и снова хватает Брендана за штаны. Брендан, ругнувшись, стряхивает его и случайно переворачивает ведро – в то самое мгновение, когда я дергаю рычаг.

И тут происходит все и сразу. Труба издает низкое бульканье. Веет нестерпимой вонью.

– Черт возьми! – восклицает Брендан, и нас заливает коричневой жижей.

Брендану брызжет на колени и на живот. Он вскакивает, отшвыривает Серого, и тот взмывает в воздух, растопырившись как лягушка. Волчонок так жалобно скулит, что я бросаюсь к нему, загораживая от брызг. Морщась от отвращения, я откатываюсь в сторону и кладу Серого себе на живот. Река мочи, дерьма и еще невесть чего течет рядом со мной, и я подавляю тошноту. Вонь хуже, чем в тот раз, когда на уроке химии у нас утекла масляная кислота. Меня сейчас вырвет. Брендана, кажется, уже рвет. Он стоит на коленях на земле и плюется. Может быть, ему попало в рот. Какая мерзость.

Я боюсь двигаться – не вляпаться бы в лужу. Серый весь облеплен дерьмом. Жалкое зрелище. Сначала он сидит, сжавшись в комочек. А потом начинает вести себя как обычно, то есть скулит и надеется, что кто-нибудь его спасет.

– Черт побери… не тот рычаг! – с яростью выговаривает Брендан.

– Прости, пожалуйста, – отвечаю я, съеживаясь от страха.

Неужели у него снова будет приступ бешенства? В довершение всего?

Брендан опирается на руки и выгибает спину как кошка.

– У тебя волосы в дерьме, – кашляя, говорит он. – Ну и видок!

Бурая жижа течет у него по щекам. Он вытирает лицо, разглядывает ладони и разражается хохотом. Брендан ржет, как будто это самая смешная шутка на свете. Время от времени смех перемежается звуками рвоты, и все вместе напоминает то ли вой койота, то ли бульканье засорившейся трубы.

– На себя бы посмотрел, – замечаю я, когда он успокаивается.

Вокруг нас уже кружат жирные мухи, смрад стоит немыслимый. Я смотрю на трубу, из которой вытекают последние капли.

– Кто последний до озера, тот какашка! – вдруг восклицает Брендан, вскакивает и пускается бегом.

Я устремляюсь за ним, прижимая к себе Серого. Мы вламываемся в заросли, топчем папоротник и перескакиваем через корни. Вот и сухая ель лежит на берегу. Брендан влетает в воду, даже не задумавшись. Он ныряет и тут же выскакивает, отфыркиваясь.

– Холодно! – орет он, прежде чем снова нырнуть.

Я сажаю Серого в папоротники и сбрасываю ботинки.

– Я сейчас! – говорю я и медленно захожу в воду, шагая по песку и гальке.

Озеро не такое уж глубокое, но лучше перестраховаться. Я даже по-собачьи плавать не умею – черт, да Серый наверняка плавает лучше, чем я. Я встаю на четвереньки и медленно погружаюсь. Очень холодно. Я несколько раз опускаю голову в ледяную воду, чтобы хоть немного промыть волосы, и начинаю оттирать себя руками. Скоро зубы начинают стучать. Я поднимаюсь, и мокрая одежда липнет к телу, но раздеваться я не буду. Брендан стащил худи и футболку. Она уплывает по течению, но я не обращаю на это внимания, потому что мой взгляд прикован к его мускулистой спине. Я знала, что у Брендана есть татуировка, но видела ее только в тусклом свете в трейлере. Мне казалось, что это дракон – ну или что там обычно накалывают себе плохие парни. Но теперь я вижу тот же рисунок, что и на серебряной монетке. Поперек плеч у Брендана распласталась птица, ее правое крыло покрыто темными перьями, а левое, запрокинутое над головой, состоит из белых древесных ветвей.

Эта татуировка меня зачаровывает. Не знаю, дело в самом рисунке, в сочетании двух красок, черной и белой, со смуглой кожей или в чем-то еще. Я догадываюсь, что это не ветви, а корни. Нечто соединяющее небо и землю. Пальцы подергиваются от желания дотронуться до Брендана, провести по рисунку до самой шеи…

– Лу! Оглохла?

– А?

Я ошеломленно мотаю головой. Брендан повернулся и удивленно смотрит на меня. О чем я вообще думала?! Совсем выжила из ума. Какое там рациональное мышление!