Мила Олсен – Пока ты не полюбишь меня (страница 27)
На мой взгляд, это будет конец. Но я молчу.
Глава 11
Ночью мне снится Итан. Мы сидим у него на кровати, и, как ни странно, горит мой синий детский ночник в виде звезды. Итан берет меня за руку и кладет ее себе на грудь.
– Послушай мое сердце, – просит он. – Что ты чувствуешь?
Я сосредоточиваюсь, но не чувствую ничего. Только холод.
– Слышишь пустоту между ударами?
– Да, – шепотом отвечаю я.
– Это потому что мне тебя не хватает. Возвращайся домой, пожалуйста, возвращайся. Без тебя так темно.
Во сне я плачу, потому что сердце у Итана не бьется. В нем тихо и пусто.
Наконец он отбрасывает мою руку и встает; щеки и кончик носа у него бледны, как у мертвеца.
– Когда все затихнет, – говорит брат, – я тебя забуду. Скорей возвращайся!
Я просыпаюсь в поту – футболка прилипла к спине – и растерянно оглядываюсь. Жалюзи подняты, прямо на постель льется белый лунный свет. В коридоре горит лампочка. Брендан, наверное, еще не лег. Я подбираюсь к окну и вижу, что он сидит на складном стуле, подперев голову руками и закрыв глаза, как во сне. Костер догорел, остались только головешки и куча серого пепла.
Блокнот, в котором он вечно что-то пишет, лежит у него на коленях. Листки колеблются на ветерке как паруса. Повинуясь странному порыву, я иду по коридору, насколько хватает цепи, отодвигаю клетчатую занавеску на окне над раковиной и прищуриваюсь, пытаясь разглядеть трепещущие странички. На них не слова… а рисунки.
Я привстаю на цыпочки и упираюсь лбом в стекло. Белые листки покрыты темными пятнами. Силуэты, туловища, лица – все черное. На одном наброске нечто вроде растопыренной руки со сломанными пальцами. Прежде чем я успеваю разглядеть остальное, страница переворачивается. Я чувствую ледяную дрожь. Не очень-то хочется знать, что именно он рисует, но чутье подсказывает, что это нужно выяснить. Может быть, я тогда пойму, что он за человек. Я прижимаюсь к стеклу и напрягаю зрение, но тут Брендан поднимает голову.
Я в тревоге отступаю от окна. Сердце так и колотится. Надеюсь, он меня не заметил. Некоторое время я стою неподвижно, но, видимо, Брендан слишком погружен в собственные мысли, чтобы обращать внимание на трейлер. Он снова подпирает голову руками и закрывает глаза. Когда он так сидит, то кажется беззащитным, как ребенок.
Я машинально тереблю неровные пряди. «Теперь ты мне веришь?» Он, похоже, говорил абсолютно искренне.
С каким-то странным ощущением я задвигаю занавеску.
Может быть, он правда меня не изнасилует. Может быть, и не убьет. Но что, если будет еще хуже? Если единственная цель Брендана – чтобы мы не разлучались, он не пожалеет усилий. Например, снова вкатит мне снотворного. А значит, я никогда не освобожусь. Братья меня забудут. Я забуду братьев. В конце концов тишина станет непроницаемой.
На следующее утро Брендан будит меня рано. Он отстегивает цепь и идет на кухню. Холодильник гудит, булькает кофеварка.
– После завтрака я тебя научу ставить силки на кроликов, – говорит он таким тоном, как будто ему не терпится приступить.
– Я не ем кроликов, – отвечаю я и иду в туалет.
– Однажды придется попробовать. Например, когда у нас кончатся запасы.
Я закрываю за собой дверь.
– Ладно, – произносит он, повысив голос, чтобы мне было слышно. – Я и забыл, что у тебя голодовка.
Умываясь, я случайно вижу себя в зеркале и вздрагиваю от испуга. Я в самом деле похожа на привидение. Щеки запали, под глазами иссиня-черные круги, неровно остриженные волосы щекочут шею. Я все еще не решила, как относиться к поступку Брендана, но, наверное, лучше поверить ему на слово. Выбора нет. Иначе постоянный страх мучений и смерти сведет меня с ума. Выгляжу я странно. С короткими волосами я кажусь младше, а от худобы старше. Это не я.
Я открываю шкафчик и ищу резинку. Если завязать высокий хвостик, как я делала с длинными волосами, лицо будет выглядеть привычно.
К моему удивлению, шкафчик битком набит. Лосьон после бритья, несколько кусков синего мыла, дезинфицирующие средства, сироп от кашля, аспирин, пластырь, конечно бинт, полотенца… Я открываю пачку марли и ищу ножницы, но их нет. И бритвы тоже. Ничего острого, ничего, что пригодилось бы в качестве оружия. Тогда я отрываю кусок марли голыми руками и завязываю волосы в хвост. Несколько прядей из него выбиваются и висят вдоль щек.
Брендан немедленно это замечает.
– Ты лазила в шкаф? – спрашивает он, как только я выхожу из ванной.
– А что, нельзя?
Он улыбается.
– Можно.
Я возвращаюсь к себе, закрываю дверь и снимаю грязные джинсы и потную футболку. Потом заглядываю в гардероб. У меня так и не хватило смелости спросить у Брендана, откуда он знает, как я одеваюсь. Может быть, он сам скажет, он ведь обещал все объяснить.
Я перебираю блузки, и тоска по дому охватывает с такой силой, что я едва подавляю желание удариться головой о стену. Нужно надеть что-то знакомое, снова стать собой, даже если я чувствую себя совсем иначе. Я инстинктивно тянусь к любимым шортам с кружевной отделкой, но передумываю. Слишком короткие. Не надо демонстрировать свое тело Брендану. Я поспешно натягиваю темные просторные джинсы и розовую блузку. А потом некоторое время стою в нерешительности и щупаю гладкую ткань. Мои пальцы касаются подвесок.
«Когда все затихнет, я тебя забуду».
Я крепче сжимаю подвески. Итан. Эйвери. Лиам. Джейден. Я повторяю их имена, словно боюсь забыть.
– Ты идешь или нет? – кричит Брендан.
Он не дает мне даже повспоминать спокойно! Я делаю глубокий вдох, надеваю сандалии и выхожу на кухню. Не сказав ни слова, сажусь на диванчик и равнодушно наблюдаю, как Брендан берет меня за левую руку и пристегивает свободный наручник к цепи. Она крепится к скобе под столом. Видимо, он натыкал эти штуки по всему трейлеру. Кто знает, сколько тут цепей? Я машинально сжимаю кулак и тут же его разжимаю. Не хочу, чтобы Брендан видел мои реакции.
Он ставит передо мной кофе. Такой сладкий, что я буквально чую запах сахара.
– Блинчики с черникой будешь?
– Нет.
Я беру кружку и практически утыкаюсь в нее носом. Цепь легкая, но звенит от каждого движения.
– Ладно.
Я слышу, как он открывает ящики. Дзинь – и из тостера выскакивают две вафли. Брендан кладет их на тарелку, осторожно посыпает сахарной пудрой и двигает в центр стола.
– Тебе идет высокая прическа, – говорит он ни с того ни с сего.
Я вздрагиваю, и кофе плещет через край. Черт.
– Прости, – с досадой произносит Брендан. – Зря я это сказал.
Я смотрю на него. Вытерев стол полотенцем, он откусывает вафлю и энергично жует. Наши взгляды встречаются, и я быстро отворачиваюсь.
– Поешь.
– Не хочу.
– Понимаю. Но поесть надо.
– Иначе ты меня заставишь?
– Я найду способ тебя накормить, поверь.
Как он может говорить так спокойно?
Я прикладываю руку к животу.
– Мне правда нехорошо.
Брендан глубоко вздыхает.
– Но сегодня ты поешь. Обещаешь?
– Ладно. Только кролика не буду.
Он издает короткий смешок, который кажется наигранным и неуместным. Так он притворялся на парковке в кемпинге. Как будто Брендан нарочно приучил себя смеяться, чтобы не казаться слишком странным.
Я смотрю в окно, пока он уплетает одну за другой четыре здоровенные вафли. Уже совсем рассвело, и воздух вокруг стволов дрожит. Хотя и нежарко. Видимо, это кишат москиты.
– Можно открыть окно?
– Не спрашивай разрешения на каждом шагу.
Я открываю окно, и в трейлер льется утренняя прохлада. В лесу поют птицы, и чаща кажется веселее, чем вчера. Оса ударяется о москитную сетку и с жужжанием улетает.
Надо притвориться. Сделать вид, что меня не пугает перспектива провести жизнь с Бренданом. Может быть, тогда он снимет цепь и я сбегу. Но мысль о том, чтобы любезничать с ним, разговаривать больше необходимого, непереносима. Должен быть другой выход.