Мила Олсен – Пока ты не полюбишь меня (страница 22)

– Ага.

Я продолжаю ждать. Шаги Брендана и шелест зарослей, когда он время от времени скрывается в кустах, – единственные человеческие звуки, кроме тех, что издаю я сама. Слышится пение лесных птиц, то веселое, то грустное, далекое карканье ворон, жужжание пчел и скрип стволов. Время от времени в зарослях пробегает что-то маленькое и пушистое. Наверное, горностай, а может быть, ласка или бурундук. Сотни белых бабочек порхают среди кипрея, который растет у подножия елей.

Если мы действительно в Канаде, тут водятся гризли. Странно, ночью я про них совсем не думала. Бояться нужно было другого. Теперь я вспоминаю про медведей, но они пугают меня гораздо меньше, чем несколько дней назад. Может быть, это потому, что я лежу под трейлером и знаю, что медведь сначала набросится на Брендана.

Свет меркнет, тени удлиняются. Где-то трудится дятел. Монотонный стук то затихает, то раздается вновь. По-прежнему никаких признаков присутствия людей. Я начинаю смиряться с тем, что меня никогда не найдут. По крайней мере, живой. Все кости болят, мочевой пузырь разрывается, от голода скручивает живот. В ящике я ничего не ела и за завтраком тоже ни к чему не притронулась. А позже перекусила бутербродом, который сделал Брендан во время короткой остановки. И мало пила.

Я в жизни не чувствовала себя такой одинокой. Надежда гаснет, и душу наполняет тоска. Живот наливается тяжестью, как будто я проглотила утюг. Я, конечно, могу ждать и дальше – я слышала, человек способен прожить без воды два дня. Или даже три. Но так долго я не продержусь, особенно после снотворного и голодовки. Я вспоминаю бесконечную, безлюдную дорогу, по которой навстречу нам за день проехали всего пять машин. Пять! Потом я думаю о Брендане, который начинает все нетерпеливее ходить туда-сюда. Я, несомненно, испытаю на себе его гнев, если только не верну ему ключ в самый последний момент, прежде чем умереть от голода и жажды.

И потом, я не хочу описаться.

Наступает вечер. Совсем закоченев, я выползаю из-под машины. Я не спрашиваю Брендана, что он со мной сделает, не запрет ли в ящик. Я больше ни о чем не хочу думать.

Брендан молчит, хотя на лице у него написано облегчение.

Я подаюсь вперед, насколько возможно, и просто бросаю ключ. Без единой мысли. Не глядя на Брендана.

Связка пролетает мимо, но Брендан ее подхватывает. Глядя в землю, я слышу, как щелкает замок. Один, другой. Тяжелые шаги близятся ко мне.

Тут я пугаюсь и прижимаюсь к машине, дрожа и дергая трубу под ней.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, – резко говорит Брендан.

Он садится на корточки и отстегивает наручник. На футболке у него пятно пота. Оно по форме похоже на акварельную бабочку: таких мы с Джеем рисовали, ляпая краску на лист бумаги, а потом складывая его пополам. Только эта черная, а не цветная.

Когда Брендан встает, я представляю, как бабочка расправляет крылья и поднимает его в воздух. Если она унесет Брендана далеко-далеко, мы оба освободимся.

– Давай, вставай. Тебе надо попить и поесть, – говорит он, хватая меня за руку.

Я невольно вскрикиваю от боли.

Он немедленно разжимает пальцы и спрашивает, нахмурившись:

– Ну, что такое?

– Я сама.

Я поднимаюсь на ноги, цепляясь за стенку трейлера. Не хочу, чтоб он видел синяки.

– Что такое? – повторяет Брендан. – Тебе больно?

– Нет! – отвечаю я и складываю руки на груди.

Он не имеет права знать, что я чувствую. Я не хочу, чтобы он выяснил что-нибудь еще, помимо того, что уже ему известно. Хоть что-то я от него да скрою. Даже результат его собственных действий.

Он хватает меня за запястье и хмурится, выпятив подбородок.

– Я тебе не верю. А ну покажи!

– Я ушиблась, – уклончиво говорю я. – Ничего страшного.

– Ушиблась…

Он задирает рукав блузки. Я не сопротивляюсь: он все равно одержит верх. К чему раз за разом убеждаться, что Брендан сильней?

– Ох, черт, – говорит Брендан, обнаружив иссиня-зеленые следы; несколько пятен уже потемнели. – Это на обеих руках так?

Я киваю и смотрю в сторону, на куст шиповника.

– Больше этого не повторится, – произносит Брендан сквозь зубы. – Никогда. Что бы ни было. Слово даю.

– Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать. – Я вырываюсь и опускаю рукав. – И вообще… ты правда думаешь, что самое страшное – это синяки? Избей меня до полусмерти, изнасилуй, что угодно – плевать, главное, оставь меня потом на обочине!

Брендан вздрагивает, как от удара. Кажется, что сейчас он мне врежет. Тут, видимо, он вспоминает обещание, которое дал полминуты назад.

– Ты сама не знаешь, что говоришь. Ты не в себе. Давай, заходи, – приказывает он, сжав кулаки.

Меня не нужно просить дважды. Я обхожу его по дуге и возвращаюсь в свою тюрьму.

Зайдя в душ, раздеваюсь. Шорты цепляются за разбитое колено, вскрывая уже начавшую заживать рану, и по ноге тонкой струйкой течет кровь. Немного жжет, но я почти не обращаю внимания, как будто все это происходит с кем-то другим.

Заполнить пустоту в душе невозможно. Сейчас я не испугаюсь, даже если Брендан зайдет в душ и увидит меня голой. В любом случае чего он не видел, когда носил меня, бесчувственную, в туалет? Я выбрасываю одежду из душевой кабинки на пол, закрываю пластиковую дверь и включаю горячую воду. Крошечный закуток наполняется паром. Вода льется на темя. Обжигающе горячая. Но боль стихает.

Я моюсь гелем и шампунем, которые дал Брендан. Гель пахнет травами, шампунь мхом. Интересно, можно ли нагреть воду так, чтобы выжечь из души горе. Или воспоминания. Я хочу вымыть из головы все, но главное – образы братьев. Не те, что я представляю постоянно, но те, что упорно отгоняю. На их лицах ужас от осознания, что я пропала. По-настоящему пропала, не просто сбежала. Я знаю, братья в это не поверили. Может, сначала они и подумали, что я удрала, но потом, не обнаружив меня, наверняка решили, что я попала в беду. Они знают, как я их люблю. Даже Итан – что бы я ни говорила. Я бы ни за что не сбежала.

На глаза наворачиваются слезы. Я представляю, как Итан смотрел на часы и тревожился, ожидая моего возвращения из туристического центра. Ходил по темному кемпингу и звал меня. Ежился от страха при мысли о том, что могло со мной случиться.

У меня вырываются рыдания, от которых содрогается все тело. Я не могу сдержаться. В жизни так отчаянно не плакала.

Я подставляю лицо под горячую струю душа, мечтая раствориться. От жара дыхание перебивает, мой плач глохнет.

Вот бы утонуть…

Прости, Итан. Прости, что наговорила гадостей. Прости, что пошла с Бренданом. Прости, что он меня похитил. Прости, что заставляю тебя бояться. Прости, что не могу подать о себе весточку. Прости, что со мной всегда было так сложно…

Мне есть за что извиняться. Есть о чем сожалеть.

Душ вдруг выключается. Мыльная серая вода на полу кабинки доходит мне до лодыжек.

Я как под гипнозом смотрю на душ, из которого падают редкие капли. Наверняка это Брендан помешал мне свариться в кипятке.

– Ты истратила всю воду в баке, – говорит он из-за двери. – Подожди немножко, сейчас залью еще.

Пропустив его слова мимо ушей, я беру полотенце, которое повесила на дверную ручку, и заворачиваюсь.

– Ты в порядке?

Я киваю, хоть он этого не видит.

– Луиза, ты в порядке?

Ничто и никогда не будет в порядке. Я делаю несколько глубоких вдохов. Кожа у меня красная, как помидор. Очень странно. Мне больно, словно я сильно обгорела на солнце, но я ничего не чувствую. Время как будто пошло вспять…

Брендан распахивает дверь и смотрит на меня как на чудище. Он качает головой, но молчит. Я замечаю ссадину у него на лбу. Видимо, мне все-таки удалось его стукнуть. Однако меня это не радует.

Наконец Брендан возвращается на кухню. А я машинально иду на свое место, закрываю дверь и сажусь на кровать. Пустота в душе сменяется полным спокойствием. Я роюсь в куче одежды, которую выбросила из шкафа, пока не нахожу хоть что-то непохожее на мои личные вещи. Вот джинсовые шорты. И черная футболка с вырезом «лодочкой». Брендану, возможно, нравится этот стиль. Но для меня это уже не имеет никакого значения. Держа футболку и шорты в руках, я встаю на кровать и открываю ящик. Быстро окидываю взглядом белье. Все очень простое, без кружев и рюшечек. Лифчики и трусики – просто белые. И нужного размера. Я наугад вытаскиваю то и другое, снимаю полотенце и одеваюсь. А потом просто сижу, глядя в пространство. Все чувства словно притупились.

Появляется Брендан с подносом. Он следит, чтобы я съела тарелку овсянки и выпила два стакана воды. Потом он мажет какой-то коричневой жижей рану на правом запястье и меняет повязку. Понятия не имею, когда и как слетел бинт. Я до сих пор не чувствовала боли. Но даже боль не имеет никакого значения. Это все происходит с кем-то другим, не со мной.

– Надеюсь, не воспалится, – бормочет Брендан.

Он бинтует мне и левое запястье. Просто на всякий случай. Я понимаю, что он имеет в виду. На всякий случай – потому что отныне я буду носить наручники. Кожа на левой руке уже натерта.

Закончив перевязку, он мажет мне чем-то предплечья и локти. Пахнет хвоей и розмарином. Затем Брендан дезинфицирует ободранные колени.

Для моей души у него, конечно, нет лекарства.

Закончив, он относит аптечку на кухню. Потом возвращается, снимает наручник с моего запястья и надевает на лодыжку. Другой конец пристегивает к железной цепи, которая по-прежнему висит на стене.