Мила Колпакчи – Начну жизнь с понедельника: Путеводитель по прокрастинации (страница 4)
– То-то ты какая-то ошалелая… Вон, девка, как будить тебя стала, ты-то прям что не в себе: глазами вращала, меня не узнавала. А я смотрю, кольцо на тебе ценное, с каменьем, да и у меня украшения есть, что барыня-покойница моей матушке за верную службу подарила. Собрала, тебя позвала, да деру. Вот и побежали мы. Целее будем. Пересидим тут малость и потихоньку по темноте, леском да овражком пойдем к моей матушке домой.
Наташа посмотрела на кольцо: оно, затейливое и ветвистое, налилось камнем, похожим на бриллиант. Ой. Не было же на нем никакого камня, когда она доставала его из пожелтевшего конверта, а потом надевала на палец – что за странности! Наташа смотрела на кольцо – от шока в голове не было ни одной мысли. Что делать-то? Да уж, сбылись мечты идиотки…
Снова прихлопнула комара, поежилась. От леса тянуло теплом и сосновым запахом, а с луга, из низины, тоскливой сыростью. На руке опять сверкнул камень, будто отразив проклюнувшуюся в темнеющем небе звездочку.
Ха. Все, как мамуля хотела: кольцо с бриллиантом. Только не от мужчины, а от бабки Ани. А бриллиант вообще не пойми от кого, от дьявола, что ли?
– …
Ну вот, я уже сошла с ума, – грустно отметила Наташа. – Голос в голове, барин какой-то, лихие люди… Пропала девка! Может, мне это все кажется? Снится? Что-то не похоже… Вот так с ума и сходят, наверно…
Глафира – голос ее выдернул Наташу из ее мыслей и заглушил голос бабки Ани – тронула Наташу за плечо:
– Ты что опять шалеешь? Неладно с тобой?
– И не поверишь. Запуталась я, голова кругом. Точно, ошалеешь тут.
– А пойдем-ка, Натальюшка, к моей матушке, Прасковья ее зовут. Укроемся у нее, переночуем, а там – утро вечера мудренее. Может, чего она тебе подскажет, она непростая у меня. Надоумит.
– Ох, Глаша, хорошо бы. Ничего у меня нет, есть только вопросы. А куда с ними идти, я не знаю. Наверное к каким-то мудрым людям… или к ведьмам. Может, ты знаешь таких?
– Если про жизнь вопросы твои, то может матушка моя тебе и ответит. Знахаркой ее кличут, а когда серчают – ведьмой. Она болезни заговаривает да помогает нашим, деревенским, коли что стрясется: и дочь кузнеца найти помогла, когда девчонка заблудилась, и сундук с наследством подсказала, где спрятан, когда у Матвея дед внезапно помер. Матушка моя сильна в делах чудных, говорю же, непростая. И богу молится, и старых богов не забывает. Пойдем уже, а то совсем темно станет.
Наташа вскочила – и ойкнула. Босиком через лес, в темноте? Лапти бы какие, что ль.
– Нежная ты, – Глафира засмеялась. – Ножки-то в самом деле как у барышни! Как же так тебя угораздило?
– Сама не знаю, – кое-как пересиливая себя, Наташа захромала за ней.
У самой Глафиры на ногах тоже ничего не было, но она ступала легко, будто все сучки и колючки ей нипочем. Она была оживлена, от былого испуга не осталось и следа. Одета она была в рубаху и простой серый сарафан, но, несмотря на простой наряд, чувствовалось в ней какое-то изящество, благородство, что ли. Несмотря на простоту одежды, выглядела Глафира как актриса, играющая роль деревенской бабы, – столько в ней было изящества и грации.
Наташа мельком взглянула на свое кольцо: отчего-то в сумерках оно ярко сверкало и выглядело таинственным и магическим. Продолжаются чудеса, – смиренно подумала девушка. А что остается? Только терпеть и ждать, куда приведут приключения.
Глафира о чем-то говорила, что-то опять про свою непростую матушку, но Наташа слушала ее вполуха: они зашли в какую-то совсем темную глушь. Надо надеяться, идут они не к Бабе-Яге, – у Наташи озноб скатился меж лопаток. В таком лесу и в лешего поверишь. Пробираясь сквозь чащу, Наташа цеплялась босыми ногами за корни, сбивая пальцы в кровь, чудом не падая, а ветки хватали ее за волосы, как длинные руки жадных лесных существ.
– Сейчас совсем стемнеет, – заворчала Наташа, – тут, наверное, и звери хищные есть, не хватало еще, чтобы нас сожрали!
– Да какие звери! Не бойся, пришли уже почти!
И правда, бурелом и ветви раздвинулись, словно занавес в театре, и они оказались перед симпатичной опушкой, на которой стоял уютный домик: стены его были деревянными, а крыша украшена зеленым мхом.
Из трубы уютно поднимался дым, пахло чем-то вкусным.
– Прям картинка из сказок про Пряничный домик, только на русский лад! – восхитилась Наташа.
– А? Чего? – Глафира, торопясь, недослышала ее. – И то верно, матушка моя сказок знает – у, пропасть!
На порог со смехом выбежали две девчонки: одной было на вид лет десять, другая – помладше. Они радостно бросились к Глафире:
– Мама, мама! Мы и не ждали тебе сегодня! Бабушка говорила, что ты будешь не скоро!
– Милые мои! – Глафира радостно обнимала девчонок, целовала в простоволосые – и аккуратно заплетенные – головки.
Наташа увидела женщину в черной одежде, которая вышла из дома и удивленно поглядывала на Наташу и Глафиру. Невольно чуть поклонилась и сказала:
– Добрый вечер!
– Матушка! Здравствуй! Это Наталья, странница, сейчас все тебе расскажем, – заторопилась все объяснить Глафира, отпуская дочек и обнимая мать.
Прасковье на вид было лет шестьдесят: стройная, седая – на ней не было платка, а только какая-то узкая повязка, и по виду – женщина строгая. Держалась с большим достоинством, если не сказать – величием. И правда, не простая крестьянка. На ней было что-то вроде рясы и кожаного передника. На груди висело украшение на кожаной цепочке из каких-то непонятным магических букв и символов. Ведьма ведьмой, одним словом… На Наташу она смотрела странно: и приветливо, и хмуро одновременно. Только и сказала:
– Пойдёмте в дом, там все и расскажете. Анька, Танька, – в избу!
Большой стол в красном углу избы встретил их ватрушками с земляникой и жарким теплом от печи, где, видно, весь день что-то варилось и пеклось. Пока Глафира рассказывала про их приключение, Наташа оглядывалась по сторонам. Именно так она представляла себе дом ведьмы: сухие пучки растений висели во всех углах и даже свисали с потолка; какие-то закопченные горшки разных форм и размеров, небось, с таинственными снадобьями, стояли на полках вдоль стен. Даже кот имелся, правда, не черный, но с черными полосками, спал себе на припечке, млея в печном тепле.
– А Натальюшка все молчит, – голос Прасковьи был глубокий и завораживающий. – Может, ты голодна, не ватрушек бы тебе, а щец да каши?
– Нет, спасибо большое, – Наташа смущённо потупилась. – Вопросы у меня к вам, Прасковья, важные есть. Совсем я запуталась, не понимаю, что творится, и тем более не понимаю, куда я попала. Можно спросить?
– Глафира, сходи с девчонками посиди у кострища, его надобно разжечь, традиция у меня такая: в это время нужен огонь во дворе, – отослала Прасковья дочь с внучками.
Те без единого слова вышли. Прасковья молча смотрела на Наташу, и та почувствовала себя словно школьницей перед директрисой. Пересилила себя:
– Вы, Прасковья, Глаша говорит, знахарка, – начала Наташа. – Ведунья. Или даже ведьма.
– Ведьма – не ведьма, но кое-что могу, – усмехнулась та. – А что волнует тебя, Натальюшка? Что так тебя закрутило-замотало-то?
Наташа помялась. А потом вздохнула и рассказала все-все, как есть: про Дениса, про миллион, который ей так и не достался, и про то, как оказалась здесь, вроде как в прошлом.
– Всякие люди у меня бывают, – покачала головой Прасковья, как будто не удивившись ни рассказу Натальи, ни ее перемещению сквозь время. – Но ты… А скажи мне, зачем тебе вещи все эти богатые?
– Ну как зачем? – задумалась Наташа. – Чтобы выглядеть хорошо, чтобы мужчину найти обеспеченного, с деньгами.
– А зачем тебе богатый?
– Как зачем. Чтобы тратил деньги на меня, баловал, берег.
– А вдруг не будет?
– Как это не будет? – изумилась Наташа. – У него будут деньги, но он не будет их тратить на меня?
– Да. С чего бы ему тратиться-то? – ответила Прасковья, засмеявшись. – Вот барин покойный, не разрешал барыне даже ее наследство тратить, уж что говорить о его собственных деньгах. Сам их транжирил. Его право, его ведь деньги-то.
– Не все ведь жадные, – Наташа замялась. – Я найду щедрого, того, кто будет платить за меня и сделает мою жизнь яркой и дорогой.
– Да, – ответила Прасковья. – Такое бывает. Но какую цену заплатишь ты за такое богатство?
– Я? – Наташа поежилась.
– Вроде не девчонка ты уже, а ума не нажила… В детстве мы платим родителям за их дары послушанием. А дьяволу мы платим за богатство душой… Ну, а что ты готова отдать мужчине? Молчишь? То-то и оно. Если он платит, то и цену назначает он. И какую цену с тебя попросит мужчина – да ты знаешь ли?
Как-то неудобно было говорить этой старухе в черном, что вроде предполагается, что платить Наташа будет собой – своим телом, своим милым настроением, своей готовностью к сексуальным играм и всем таким прочим.