Мила Дрим – Паранормальное: Свидания с призраками (страница 5)

Тогда все прославили Бога.

Существует предание, что в древности были птицы, пение которых звучало так сладостно, что человек, слушая, умирал от умиления. На Старце, триста лет слушавшем ангельское пение, удивил Господь Свое милосердие. Не оставил он в смущении раба Своего, столько лет Ему работавшего, и вразумил и утешил его Ему Единому ведомыми судьбами…»6.

Согласитесь, очень необычный рассказ о путешествии во времени с небесной песней. На самом деле, услышать райские мелодии удаётся очень немногим людям. Но если вы терпеливы и не будете совершать плохих поступков, то, может быть, и вам когда-нибудь повезет, и до вас донесётся неведомая песнь. Главное – не забыть обо всём на свете в этот момент, уж очень отличается ангельское пение от земных напевов, о которых я расскажу в своей следующей истории.

Тайна 2. «Пир в чертогах Хель»: сон про Николая Степановича Талакина

Пожалуй, мне придётся единственный раз отступить от хронологической последовательности, потому что события этой тайны охватывают большой временной промежуток. Речь пойдёт о музыке в моей жизни, о человеке, который повлиял на моё музыкальное образование, и о мире мёртвых, где я его потом увидела. Впрочем, давайте по порядку.

В детстве я училась как в обычной школе, так и в музыкальной студии, при этом в стенах студии я оказалась не сразу. В нашем районе первоначально не было музыкальных учебных заведений, а родители с утра до вечера были на работе. В среднюю школу №60 г. Алма-Аты (теперь это школа-гимназия), которая находится в микрорайоне «Орбита-1», меня отправили, как и всех детей, в 7 лет. А вот музыкальная студия открылась в том же здании на год позже. Мы с мамой вместе пошли туда записать меня на обучение. Молодая и приятная учительница музыки сказала нам, что для занятий обязательно нужно пианино. Поэтому мы навестили музыкальный магазин в микрорайоне «Орбита-2» города Алматы и купили мне подходящий инструмент. Он имел запах дерева и лака и назывался «Аккорд». Его звучание было изумительным, гармоничным и чистым. Играть на этом пианино было легко, его клавиши не были тугими, и мои руки порхали по ним, как бабочки. Я часто музицировала в своей комнате с видом на горы: подбирала мелодии и песни из телевизионных передач и с пластинок, а потом подолгу играла их и пела. Это было одно из моих самых любимых занятий – пение под собственный аккомпанемент; а ещё мне нравилось рисовать и сочинять стихи.

Так с 8 лет в мою жизнь вошла музыка. Я ходила 2 раза в неделю на фортепиано, разучивала пьесы и каждую четверть, то есть 4 раза в год, сдавала их на экзамене. Были ещё занятия сольфеджио и музыкальной литературой – 1 раз в неделю, они шли друг за другом, а также хор, который полагалось посещать 1—2 раза в течение недели, потому что студия, в которой я занималась, была хоровой.

И вот здесь я перехожу к герою этой истории, Николаю Степановичу Талакину. Он возглавлял музыкальную студию в те времена, когда я училась в школе. Николай Степанович имел дирижёрско-хоровое образование, а также прекрасно играл на баяне – в этом ему не было равных. Он был страстно увлечён музыкой, и энтузиазм нашего директора явился причиной того, что со временем не только студия, но и вся школа стала хоровой. Собственно, сейчас я отчётливо понимаю, что он сыграл большую роль как в музыкальном развитии других учеников, так и в моём становлении как музыканта. Прежде всего, именно Николай Степанович добился того, что в школе появился специальный класс для занятий хора. На задней стене этой большой комнаты была точная копия одной из картин Чюрлёниса под названием «Соната звёзд. Аллегро» – фреска, выполненная неизвестным местным художником масляными красками. Именно здесь проходили общеобразовательные и специальные уроки музыки, на которых практиковалось коллективное пение, а с общешкольным хором директор студии предпочитал репетировать в большом актовом зале, потому что это было самое вместительное из помещений, не считая спортзала. Туда мы приходили после уроков, иногда по принуждению, но, когда Николай Степанович всех «сгонял» в зал, там мы уже пели, к удивлению, с удовольствием. Поскольку хор школы состоял из учащихся разных классов, в дни массового присутствия нас было не менее 30—50 человек!

Как я уже сказала, благодаря усилиям директора студии наша средняя школа стала хоровой, поэтому в классы с 1 по 8 (под литерами А и Б) принимали только при наличии музыкального слуха. У этих учеников хор был не просто кружком по интересам, а обязательной программой. Не знаю, продолжается ли эта традиция до сих пор, но в том обществе, где нас растили, хоровое пение обогатило жизнь школьников. Мы росли при социализме, и из-за этого в наших буднях огромное место занимали всякого рода собрания. После уроков мы часто оставались для того, чтобы выслушать на классном часу нуднейшие политинформации (например, о том, как «загнивают» капиталистические страны, или о социалистических товарищах, готовых помочь Лаосу). Не поймите меня неправильно, я совсем не против того, чтобы кто-то помог кому-то, но унылые лица школьников, которые полчаса что-то бубнили себе под нос на этих сборищах, зачитывая материал из газетных вырезок, пока класс мерно храпел под чтение, не вызывали у меня особых позитивных чувств. Таким же скучным было общее собрание в актовом зале. Это означало, что мы займём свои места без возможности уйти, а директор школы, завучи и другие педагоги будут «разбирать» на сцене лентяев – тех ребят, которые плохо учились или же что-то натворили. Им так полагалось по учебному плану. Конечно, происходили и награждения добросовестных учащихся, и многие другие события – например, по большим праздникам учащиеся разыгрывали небольшие сценки, а иногда даже выступал школьный театр, но, поскольку мобильников, которые могли бы нас немного развлечь, тогда не существовало, да и малейшее подозрение в том, что ты отвлекаешься, могло дорого стоить впоследствии, приходилось честно выслушивать всю эту нуднотень.

Когда же появились разнообразные хоры (только представьте себе: хор 1 А, хор 8 Б и т.д.), наша школьная жизнь потекла уже не так скучно, как до этого. Теперь на собраниях часто выступали хоровые классы, и вместо того, чтобы смотреть на никому не нужные разборки, мы наслаждались по-настоящему интересной музыкой. Пели хорошо! Педагоги специальных классов были талантливыми людьми. Среди солистов выделялись Серёжа Менжулин, Валя Махрова и многие другие: они имели прекрасные голоса, и как же я хотела с тех пор стать солисткой! Но увы! Меня никогда не выбирали для этого – наверное, из-за робости. И я уже потеряла надежду, как вдруг…

Однажды на уроке пения в 7 классе мы учили песню «Рябина» (музыка – Александр Колкер, слова – Ким Рыжов). Это не тот народный шедевр про «тонкую рябину», который известен всем русским людям, а совсем другая песня. Я помню, что Николай Степанович хотел исполнить многоголосие. 1 и 2 сопрано, 1 и 2 альты – таково было обычное разделение ролей в нашем школьном хоре. И вот речь дошла до припева:

А с той рябины осыпалась листва,

Она от горя от горького мертва.

Ей весть пришла: «Не жди меня,

Вдова рябинушка моя».

Хотя песня звучала трагично, пацаны посмеивались, а девочки никак не могли попасть в тон. Партии 1 и 2 альтов совпадали, но им не хватало синхронности. От проявления недюжинной немузыкальности и недисциплинированности учащихся Николай Степанович сильно нервничал. Ему удавалось привести 7 В к некоторой гармонии, но, поскольку наш класс не являлся хоровым, это была лишь маленькая толика того, в чём нуждался директор. Песню мы учили уже несколько уроков, но всё равно получалось «кто в лес, кто по дрова».

Николай Степанович несколько раз поменял учеников в партиях. «Это всего лишь трёхголосие!» – говорил он. Но класс по-прежнему жутко фальшивил и раздражал директора. Я пыталась помочь своим голосом, и, может быть, первый раз на хоре пела не вполголоса, а в полную силу.

И вдруг на середине мотива он остановился и задал странный, с моей точки зрения, вопрос:

– Кто сейчас пел?

Все испугались, и сразу воцарилась мёртвая тишина. Ученики боялись наказания за свои проделки.

– Нет, ребята, я серьёзно. Кто сейчас пел? Ну-ка, давайте по очереди…

Он попросил спеть одну девочку, другую… Всё бесполезно. Спела сидевшая рядом со мной одноклассница Света – нет, это был не тот голос, который он искал в общем массиве звучания класса.

И вот дошла очередь до меня.

– Спой-ка партию альта.

Я начала петь. Альтовая партия была на одной ноте, с мелодией в конце. Я постаралась придать своему голосу низкое альтовое звучание. Николай Степанович аккомпанировал мне, и вдруг сказал:

– Талант! Да ты талант! Тебе надо солировать в этой песне.

Я порозовела от смущения. Первый раз кто-то сделал комплимент моей музыкальности! Я всегда краснела, когда смущалась. Другие ученики потом поддразнивали меня – «талант», но с ноткой уважения.

Так произошло первое признание моих певческих заслуг, хотя и в связи с печальной песней. Мы не были очень близкими друзьями с Николаем Степановичем и его семьёй, но я часто пересекалась с ним на хоре и уроках музыки. Странно, что до этого на мой голос не обращал внимание абсолютно никто, хотя мама решила отдать меня в музыкальную студию не только по моему желанию, но ещё и потому, что, как она объясняла, «как только начинает звучать песня по телевизору, моя дочь уже её поёт, и так она знает не менее тысячи песен». Мамуля говорила об этом всем родственникам и друзьям.