Миклош Дьярфаш – Современная венгерская пьеса (страница 17)

М и к у ш (в сильном смятении). Мне ничего особенного не надо…

К л а р и (с некоторым недовольством). Я, пожалуй, выйду.

М и к у ш. Да нет, помилуйте! Я не хочу вам докучать. Мне только хочется убедиться в своей правоте. Я-то ведь знаю, что я прав, но все-таки хочу лишний раз убедиться, так ли это. Потому, как я всем говорил, быть того не может, чтобы господин учитель пошел на такое. Быть не может. В крайнем случае его силком тянули, против желания. Мыслимо ли допустить, чтоб он по своей охоте засадил людей за решетку. Потом я еще сказал, дескать, узнай я, кто так гадко набезобразничал нынче ночью, вот своими бы руками взял за жабры да свернул шею. Я-то ведь знаю, что господин учитель не таков… (Делает маленькую передышку.) Болтают, конечно, чтоб я, дескать, помалкивал, а то и мой сын… Мой сын? А кому какое дело? Каков мой сын, это моя печаль, и каковы ваши дети — тоже ваша забота. Коли уж на то пошло, мой сын вовсе не скверный человек. Можно сказать — добрый малый. Только вознесся высоко, вот голова и закружилась… Оно, конечно, так, сбили малость парня с панталыку, но все-таки он человек не пропащий… (Снова переводит дыхание.) Вот я и решил заглянуть да сказать, чтоб вы все-таки отсюда не уходили…

У ч и т е л ь. Я никуда не уйду, дядюшка Микуш.

М и к у ш. А то горланят, окаянные, так, мол, и так, а учителю, дескать, отсюда придется убираться… иначе, мол, они не утихомирятся… Толкуют еще про сто хольдов земли… А ведь господин учитель не из таких, чтоб за сотню хольдов позволил так запросто запутать себя. Даже за целую тыщу! Скорее, бросит все к чертям, коли вздумают сбить его с толку… Он уж такой.

К л а р и (нетерпеливо слушает, затем обрывает старика). Что значит вздумают сбить с толку? И кто собирается его сбивать? Господин учитель никогда никого не обижал. Скорее, помогал, когда мог. И вот такая благодарность за все…

М и к у ш. Я знаю… Говорил я им, окаянным, что господин учитель не сделал ничего такого… а они все свое гнут; твердят, будто… (Запинается.)

К л а р и. Что — будто?

М и к у ш (запинаясь). Что… будто… ну, словом, не верят…

К л а р и (все более тревожась). Я им поперек горла стала?

М и к у ш (мучаясь). Этого я не сказал…

К л а р и. Словом, люди говорят, что господин учитель из-за меня да из-за моего отца пошел против них?

М и к у ш (в сильном волнении, чуть не плача). Я знаю только одно — мне уж ничуть не верят, вечно только сыном попрекают… а коли уж и господина учителя так легко сбивают с дороги, завлекают в свои сети — тогда у меня уж, видать, не остается никакой надежды вернуть сына… Я-то уж знаю… (Прослезившись, умолкает.)

У ч и т е л ь. Ладно, дядюшка Микуш. Никуда я отсюда не уеду, и с моего пути меня никто не собьет, не беспокойтесь. Идите-ка спокойно, и если вам случится еще раз проходить мимо моего дома, заглядывайте ко мне…

М и к у ш (лепечет благодарственные слова). Доброго вам здоровья… (И бредет к выходу.)

У ч и т е л ь, К л а р и.

К л а р и (словно очнувшись). Что за страшный ералаш, какая неразбериха здесь царит, Пишта. Весь мир стал похож на эту вот комнату. Сплошные руины, обломки, грязь. Может быть, нам никогда не удастся навести в нем порядок. И ты все еще хочешь здесь оставаться?

У ч и т е л ь. Да. Хочу.

К л а р и (тихо). Я тебя не понимаю…

У ч и т е л ь. Возможно, ты никогда этого и не поймешь! Этого понять нельзя, надо прочувствовать. Да и прочувствовать может лишь тот, кто вышел оттуда, откуда вышел я сам — из самых низов общества, из гущи самых обездоленных людей. Знаешь, когда ночью случилось это несчастье, меня охватило отчаяние, я думал — всему конец. Никак не мог совладать с собой, заставить себя лечь и ни о чем не думать. На рассвете я вышел, не мог больше оставаться дома. Пошел в деревню. Я шел туда, словно хотел проститься со всем, что было для меня дорого. На краю деревни стояла бедная лачуга, где я родился и где прошло мое детство. Я подошел к ней. Вот здесь, думал, я вырос в нужде и познал, что значит родиться в семье бедного крестьянина… От этого порога я начал свой нелегкий путь, чтобы пробиться в люди и расширить свой кругозор. Затем я вышел за околицу в поле. Вот здесь, на этих полях, от зари и до зари с детских лет и до глубокой старости трудились мои отец и мать. Здесь, на этой земле, шла борьба за кусок хлеба, хотя ни один клочок земли им не принадлежал. А до них за тот же хлеб обильно поливали эту землю по́том и кровью мои деды и прадеды, и кто знает, сколько их было… Потом я пошел на кладбище поклониться могиле отца с матерью. Ты не представляешь, какое скорбное чувство вызывает вид погоста. Какие душевные силы он способен пробудить. Так было и со мной. Я ушел из дому на заре с намерением проститься со всем этим, с родной деревней, навсегда, а вернулся с ощущением, будто только теперь я по-настоящему вернулся домой. Не знаю, где и когда я отчетливо понял и почувствовал, что не могу оставить все это. Может, это пришло ко мне там, в поле, за околицей, может, у могилы матери… Не знаю. Но это чувство овладело мною незаметно, как незаметно озаряет все небо утренний свет. Когда я подошел к своему дому, моя душа уже не терзалась, я слышал голос своего сердца, своей совести: «Ты не должен уходить отсюда, тебе не пристало убегать». (Помолчав.) Ведь как бы то ни было, мой уход будет подобен бегству. И сколько бы я ни обольщался, сколько бы ни переубеждал себя, я ничего не решил бы этим поступком. Пасовать перед трудностями, уйти — проще всего. Но нерешенные вопросы так и остались бы нерешенными. Такой поступок только усилит недоверие и ненависть в людях, и если на смену мне придет другой учитель, ему будет еще труднее завоевать их доверие, расположить их к себе. И в довершение всего я убедился — во всей этой печальной истории правда на их стороне…

Клари с тревогой и недоумением смотрит на него.

Нет-нет, не пойми меня превратно. Я знаю, твой отец не виноват, так же как и я… Кто-то сказал, кто-то сделал предположение, люди создали свою версию и ответили на нее взрывом негодования. В этом была их правда. Их ожесточение можно понять — за ним стоит вековая нужда, горе, недоверие венгерских бедняков к своим угнетателям. Беспросветная нужда была уделом и моей матери и всех моих предков. Так что, как видишь, бывают и парадоксальные случаи, когда ложь оборачивается суровой правдой. Так получилось и на сей раз. И мне нельзя не считаться с этим, раз я хочу посвятить свою жизнь обездоленным людям, в душах которых еще теплится надежда на счастливую долю. И если я выбрал этот путь, мне не к лицу бежать отсюда. Меня никогда не покидало ощущение близости моей покойной матери, словно ее недремлющие очи пристально наблюдают с неба за мной. Я всегда вижу ее лицо с маленькими, прищуренными татарскими глазами, и она, одобрительно улыбаясь, всегда меня подбадривает. Уже по одной этой причине мне не дано уйти отсюда, а то она настигнет меня и шепнет на ухо: «Сынок, уж больно ты изменился…»

У ч и т е л ь, К л а р и, М и к у ш, Т а в а с и н е, т е т у ш к а  Ж у ж а, Б а л о г н е  и  н е с к о л ь к о  к р е с т ь я н.

С улицы доносятся шум голосов, крики. Слышен чей-то возмущенный голос. Голоса приближаются. Клари перестает плакать и с ужасом смотрит на учителя. Встревоженный учитель подбегает к окну и выглядывает на улицу.

У ч и т е л ь (приближающимся крестьянам). Что вы шумите? Что все это значит? Что случилось, дядюшка Микуш?

В ответ раздаются еще более резкие выкрики крестьян, из которых ничего нельзя понять. Клари в ужасе озирается, ища убежища, где можно было бы спрятаться. М и к у ш  почти вталкивает в дверь  Т а в а с и н е, в руках у нее плетеная корзинка. Женщина упирается, но возмущенный старик все-таки заставляет ее войти.

М и к у ш. Вот, господин учитель, извольте и ей растолковать… Пожалуйста, пусть она сама услышит из уст господина учителя!

У ч и т е л ь (недоуменно). А что же я должен вам сказать, Тавасине?

Т а в а с и н е (смотрит исподлобья, напряженно). Не знаю, чего ему, этому очумелому старику, от меня надо! Ни с того ни с сего силком приволок меня сюда. Мне ничего не… Старый хрыч втолкнул меня к вам, а зачем — сама не ведаю.

М и к у ш. Мыслимо ли распускать всякие там ложные слухи? Пусть теперь господин учитель сам тебе растолкует, собирается он уходить или нет?

У ч и т е л ь (подходит к двери). Войдите и вы. Входите же, входите все.

Крестьяне медлят.

Входите! Вы держитесь так, словно никогда здесь прежде не бывали.

Крестьяне медленно, один за другим входят. На их лицах не застенчиво-стыдливое выражение, а скорее всего неприязнь. Они незаметно оглядывают разоренную комнату и делают вид, будто ничего не замечают. С Клари никто не здоровается.

(Показывая на беспорядок в комнате, с горестной иронией.) У меня некоторый беспорядок… Но так уж бывает утром… в холостяцкой квартире… Это простительно, не правда ли?

Все молчат, многие недобро смотрят исподлобья.

(Тавасине.) Словом, вы, Тавасине, полагаете, что я скоро отсюда уеду…

Т а в а с и н е (медля). Мне самой так кто-то сказал…

У ч и т е л ь (всем). А вы? Вы тоже так думаете?

Крестьяне молчат.

Так вот что я вам скажу — я остаюсь здесь. Здесь, в этой комнате. Как-нибудь наведу тут порядок и никуда отсюда не уйду. В этой деревне я родился, зачем же мне отсюда уходить?