Микаэлин Дуклефф – Утраченное искусство воспитания. Чему древние культуры могут научить современных родителей (страница 51)
Мама не знала, где я бродила с утра, пока не приходило время ужинать. И казалось, что ее это никогда особо не заботило. Она никогда не приглашала, стоило мне вернуться, помогать разбирать сумки с продуктами или складывать белье. И я сама уж точно не искала способов включиться в дела. Сидя на обочине возле продуктового магазина и жуя хот-дог, я ни разу не подумала о том, чтобы захватить молока или хлопьев на завтрак. Я была независима – о да. Но я не была автономна. По крайней мере, точно не так, как Бели.
Автономию и независимость легко спутать. Перед написанием этой книги я определенно думала, что это одно и то же. Но на самом деле это две концепции с принципиально разными значениями. Именно это различие поможет понять, как родители из числа охотников-собирателей воспитывают столь самостоятельных и добрых детей. Оно также будет ключом к самой сути стиля воспитания, не предполагающего контроля, но построенного на таком сотрудничестве с ребенком, которое делает отношения гладкими, убирая из них всякую тревожность.
Разница между автономией и независимостью состоит в наличии связи. Независимость – это отсутствие потребности в посторонних влияниях. Независимый ребенок живет как одинокая планета. Он разобщён со всем сущим. У него нет обязательств перед семьей или сообществом. Впрочем, семья и сообщество ничего от ребенка и не ожидают. Независимость – это бродячий городской кот, который не подчиняется никому, кроме самого себя, или 10-летняя Микаэлин, разгуливающая босиком у ручья в жаркий летний день.
И это точно не Бели из Танзании и не Анжела с Юкатана.
Дети-хадзабе и майя имеют огромное количество обязательств по отношению ко многим – старым, молодым, родным, близким, далеким (и ко всем остальным) – и со всеми ними связаны. И эти связи активны почти в каждый момент жизни. Даже когда дети катаются на велосипедах по деревне или карабкаются по валунам далеко от дома, переживая такие же приключения, что и я, они по-прежнему едины со своими семьями и сообществами, они – их важная часть. Эти дети – не одинокие планеты. Они принадлежат Солнечной системе, вращаются друг относительно друга и приобретают устойчивость от взаимной гравитации.
Разница между автономией и независимостью состоит в наличии связи. Независимость – это отсутствие потребности в посторонних влияниях. Автономия – это огромное количество обязательств по отношению ко многим и крепкая с ними связь, которая не прерывается ни на мгновение.
Связи, что ласково опутывают детей и единят с их миром, бывают двух форм и могут проявляться как ответственность перед окружающими или как невидимая страховочная сетка. Начнем с первого.
Если дети-хадзабе выходят поиграть или гуляют по лагерю, они свободны. В этом нет никаких сомнений. Но родители добавляют в эту свободу один важный ингредиент – ожидание, что ребенок поможет семье.
Я замечаю эти ожидания всё время, пока мы общаемся с Бели. Во-первых, ее часто зовут на помощь мамы и бабушки. Они дают ей небольшие поручения, подобные тем, о которых мы узнали в предыдущем разделе. «Бели, сходи за миской», – говорит одна из бабушек, намолов семена баобаба камнем. «Бели, принеси малыша», – зовет мама, если ее младенец начинает плакать или пришла пора его кормить. Каждый раз, когда приходит время отправиться в лес, мама или старшая сестра просит Бели что-нибудь понести (дрова, бутылку с водой), собрать (например, стручки баобаба) или о ком-нибудь позаботиться (например, о Тетите). И всякий раз, садясь за стол, они ожидают, что Бели не просто поделится своей едой с младшими, а сделает это первым делом. (Фактически мамы и папы в сообществе приучали к этому Бели с младенчества, используя формулу «практика-пример-признание».)
Практически каждый раз, занимаясь определенным делом, женщины просят Бели помочь и внести свою лепточку. Они не отдают много команд – может быть, одну-две в час (то есть ноль по сравнению с моей сотней). Иногда мамы вообще ничего не говорят, а просто обеспечивают связь Бели с группой, чтобы своими действиями девочка вносила вклад в общее дело. Например, когда мы идем собирать корнеплоды, одна из мам протягивает Бели палку для копания. В другой раз дает подержать ребенка. Или указывает в сторону ведра, чтобы та наполнила его водой. Бели всегда рада помочь и гордится своим вкладом.
Даже если она играет вдали от лагеря и не находится рядом со взрослыми, она всё равно предана группе и готова прийти на помощь. Как? Присматривая за Тетите и другими крохами. Родители научили Бели заботиться о младших, и Бели серьезно относится к этой работе. Помните, как Тетите увязалась за нами к валунам? Я не видела ее, пока ей не понадобилась помощь. А Бели, оказалось, всё время следила за малышкой. Когда я едва заметила Тетите, Бели уже спускалась вниз по камням, чтобы подстраховать девочку.
Несколько дней наблюдая, как ведут себя с Бели женщины-хадзабе, я поняла, как легко добиться того, чтобы дети помогали с заданиями, и как я всё усложняла. Я слишком перемудрила.
Во-первых, я давала Рози слишком сложные задания – «Убери в гостиной», «Сложи белье», «Приди помоги с посудой». Будет намного лучше попросить ее выполнить очень-очень маленькую подзадачку из той работы, что я уже делаю: «Поставь эту книгу на полку» – и передать ей книгу; «Закинь эту рубашку в ящик» – и протянуть рубашку; «Положи миску в посудомоечную машину» – и вручить миску. Если команды будут настолько простыми, Рози вряд ли будет им сопротивляться и с большей долей вероятности справится.
Свои поручения я также оформляла излишне цветистым, неуместным языком.
По словам психолога Шейны Лью-Леви, внедряя такие просьбы в повседневную жизнь, родители учат детей ориентировать свою деятельность и внимание на других. Дети учатся следить за тем, что нужно другим людям, а затем вскакивать и по мере сил помогать. И попутно учатся принимать собственные решения. И всё это в недавящей атмосфере преобладающего ожидания того, что каждый подключается к общему делу и вносит свой вклад: «Итак, дети и взрослые действуют самостоятельно. Никто никому не говорит, что делать. Но в конце дня все приносят свою добычу в группу. Вы делитесь едой. Вы думаете о группе» (9)[76].
Такой подход является действительно прекрасным способом воспитания, потому что дает ребенку то, к чему он так стремится и в чём нуждается: свободу и работу в команде.
Я всегда считала свободу и совместный труд несовместимыми, но при таком подходе к воспитанию эти две идеи уравновешивают и раскрывают преимущества друг друга. Это можно сравнить с идеально спелым персиком. Когда вы его надкусываете, рот наполняется сладостью. Но, как отмечает в своей книге шеф-повар Самин Носрат, в персике есть и еще один элемент – терпкость, которая уравновешивает сладость (11). Именно такое сочетание и делает персик таким невероятно вкусным.
То же самое и с воспитанием добрых детей. Свобода (сладость) сама по себе может породить эгоистов. Но добавьте щепотку работы в команде (терпкости) – и ребенок наполнится великодушием и уверенностью в себе. Станет идеальным персиком.
Как-то за ужином дома в Сан-Франциско Рози красноречиво характеризует этот стиль воспитания:
– Все делают, что хотят, но при этом должны быть добрыми, щедрыми и отзывчивыми.
Родители-майя и хадзабе не просто позволяют детям убегать из дома, чтобы потом, скрестив пальцы, надеяться, что ничего не случится. Вместо этого они создают некую структуру, чтобы обезопасить отпрысков. Я называю ее невидимой страховочной сеткой, потому что ребенок не догадывается о ее существовании, пока ему не понадобится помощь.
Прежде всего родители в этих культурах редко оставляют малышей совершенно одних. На мой западный взгляд, дети казались обособленными, одинокими, но, присмотревшись, я поняла, что это совсем не так. Как однажды сказала о Чане-Каяле психолог и антрополог Сюзанна Гаскинс, «кто-то всегда наблюдает». Вам кажется, что вы одни, но люди всё видят.
«В моём представлении родители-майя (или дети постарше) лишь ждут момента, чтобы оказать помощь, а затем предоставляют ее настолько грамотно и незаметно, что младший ребенок может даже не понять, что помощь уже пришла» (12).
То же самое относится и к родителям-хадзабе, особенно к отцам. В Танзании мне постоянно кажется, что я в лесу одна – либо занимаюсь «своими делами», либо просто отдыхаю от Рози, – пока вдруг один из пап не появляется на дереве в полутора метрах от меня или не пробегает мимо по близлежащей тропе. Ух ты, думаю я. Откуда он знает, что я именно здесь?
Когда возвращаюсь в лагерь, этот папа говорит что-то такое, из чего становится понятно, что он всё это время меня охранял. Даже когда мы в самом начале отправились на охоту с Таа и его друзьями, я считала, что мы с Рози так сильно отстали от группы, что никто не видит, что мы делаем. Какое заблуждение! В течение всей охоты Таа незаметно возвращался назад, чтобы убедиться, что мы не заблудились. Просто он делал это так тихо, что я его даже не замечала. А ведь именно благодаря его «невидимой страховочной сетке» я и получила свое прозвище Погоди-ка (Хон!о!око).