Микаэлин Дуклефф – Утраченное искусство воспитания. Чему древние культуры могут научить современных родителей (страница 50)

В одном исследовании Шейна подсчитала, сколько команд родители дают детям каждый час (6). Результаты рисуют яркую картину того, как выглядит воспитание охотников-собирателей. Шейна 9 часов наблюдала взрослых и детей в их домах и по соседству. Она отслеживала, сколько раз детям давали задание (например, «Иди и разожги огонь», «Подержи чашку с водой», «Иди помой руки»), делали замечание, объясняли принцип работы чего-то или хвалили их. (Потому что, если подумать, похвала – тоже способ контролировать ребенка.)

Угадайте, сколько команд в среднем родители-баяки отдавали в час? Три. То есть остальные 57 минут они хранят молчание. Вдобавок более половины этих команд были просьбы помочь взрослым или сообществу. Таким образом, родители прибегают к наставлению тогда, когда это помогает передать ценность сотрудничества.

Когда родителям действительно нужно напомнить о правиле или повлиять на действия ребенка, они делают это тонко, опосредованно и сводя к минимуму возможность конфликта. Ребенку позволяют сохранять ощущение собственной значимости, чтобы он не чувствовал, что его контролируют или подавляют. Родитель использует вопросы, загадки и предупреждает о последствиях. Он также может изменить собственное поведение (уйти от дерущегося ребенка, а не уговаривать его прекратить драться), изменить окружающую обстановку (если ребенок не умеет разумно пользоваться планшетом, убрать девайс из комнаты, а не запрещать его трогать) или молча помочь справиться с небезопасной ситуацией (встать рядом с ребенком, пока тот карабкается по стене, и подстраховать его, а не умолять слезть).

Эта политика «не играть в босса» очень сильно влияет на взаимоотношения ребенка с родителями. Во-первых, сразу снижается количество конфликтов – и весьма существенно.

Как-то днем у костра Таа и Бели служат прекрасной иллюстрацией к только что сказанному. Я наблюдаю, как отец и дочь безмятежно проводят вместе около двух часов: Таа точит стрелу для завтрашней охоты, а Бели следит за его работой. Иногда они беседуют, но в основном молчат. Они мирно сосуществуют. Целых 2 часа ни один из них не пытается командовать. Никто никому не указывает, что делать, а что нет. Кажется, они во всём следуют этому простому правилу: ты контролируешь себя, а я буду контролировать себя.

В результате у них не возникает ссор. В их общении нет той напряженности и беспокойства, что присутствуют между мной и Рози. Да им просто нравится общество друг друга.

Наблюдение за Таа и Бели позволяет трезво взглянуть на то, как веду себя я по отношению к Рози и как без конца провоцирую этим конфликты. Вернувшись в свою палатку, пока Рози спит, пытаюсь прикинуть, смогла бы я провести с ней хоть раз 2 часа подряд, не указывая. Ну а 10 минут?.. Не это ли источник нашего взаимного напряжения?

Каждый раз, говоря Рози, что ей нужно делать, разве я в каком-то смысле не выискиваю повод для ссоры?

По сравнению с другими американскими мамашами я считаю себя довольно сдержанной. Мы с Мэттом пытаемся дать Рози значительную свободу. Несомненно, независимость и самодостаточность я ценю и хочу видеть эти качества в дочке. Но на фоне мам-хадзабе и майя я – придирчивая зануда. Хотя нет, слишком мягко. Я просто душная диктаторша. Да, мои намерения достойны восхищения: пытаюсь научить Рози быть хорошим человеком и делать всё правильно. Но теперь я задаюсь вопросом: а не приводит ли в действительности этот стиль воспитания к прямо противоположному? Не делает ли он ребенка навязчивее, капризнее и зависимее?

Когда родителям действительно нужно напомнить о правиле или повлиять на действия ребенка, они делают это тонко и опосредованно. Наставление появляется только тогда, когда необходимо передать ценность сотрудничества. Такая политика «не играть в босса» существенно снижает число конфликтов.

Наблюдая за родителями-хадзабе в деле, я понимаю, что постоянно отдаю команды. Фактически весь мой день как родителя состоит в постоянном поиске команд. Рози, посмотри на огонь. Не забирайся на скалы слишком высоко. Перестань размахивать палкой. Не ешь слишком много кексов. Вытри лицо. Остановись на пешеходном переходе. Я даже говорю Рози, что ей надо говорить (Скажи: «спасибо!»), как распоряжаться своим телом (Не соси большой палец) и какие эмоции испытывать (Перестань плакать. Перестань злиться). Я командую, не только когда она нарушает правила или плохо себя ведет, но и когда просто пытается помочь или принять участие в общем деле. И чтобы обезопасить ее (и иметь возможность продолжать контролировать), я постоянно слежу, чтобы она была зафиксирована в крошечном пространстве в несколько квадратных метров вокруг меня. Рози, слезай со стены. Рози, не беги по тротуару. Рози, Рози, Рози, Рози. Нескончаемый поток распоряжений.

Вернувшись в Сан-Франциско, я подсчитала, сколько команд отдаю Рози. Мне пришлось остановить эксперимент даже раньше, чем истекли на таймере 60 минут, потому что уже на 10-й я насчитала примерно одну-две команды в минуту – то есть более сотни команд в час.

Даже если предоставляю Рози «выбор» (или задаю ей хочешь-вопросы), я всё еще в некотором смысле ограничиваю ее опыт, направляя ее внимание или управляя поведением. Я по-прежнему пытаюсь ее контролировать.

За всё время, пока мы были в Танзании и в Мексике, я ни разу не слышала, чтобы родители-хадзабе или майя спрашивали ребенка: «Хочешь?..» И уж точно никогда не предлагали им сделать «выбор». А я делаю это всё время.

Почему? Зачем необходимо так жестко контролировать Рози? Чтобы направить и сузить ее жизненный путь? В Танзании я задаюсь этим вопросом каждый вечер, поглаживая дочку по спине, пока она засыпает в палатке. И прихожу к простому выводу: очевидно, я полагаю, что именно этим и занимается хороший родитель. Мне кажется, что чем больше всего говорю Рози – и чем больше ее наставляю, – тем лучше я как мама. Я верю, что все эти команды уберегут от опасности и научат быть уважительным и добрым человеком.

Но действительно ли мои команды полезны? Или имеют обратный эффект? Вспомните нашу формулу обучения ребенка: практика, пример, признание. Когда я без конца командую, в чём практикуется Рози и какой пример я ей подаю?

Предоставление детям огромной свободы и независимости, должно быть, дорого обходится, не так ли? Это не только ставит под угрозу их безопасность. Если позволить детям ежеминутно решать, чем заниматься, то как они узнают, чем заниматься надо? Так что нет, я отдаю команды не только для того, чтобы послушать свой голос. Если я перестану четко указывать и предупреждать Рози о последствиях ее действий, не вырастет ли она самовлюбленной паршивкой?

Как написал один психолог, детская свобода представляется «рецептом катастрофы <…> для производства избалованных, капризных детей, из которых вырастают избалованные и капризные взрослые» (7). Вспомните Веруку Солт из книги «Чарли и шоколадная фабрика»: «Хочу золотого гуся, и хочу его прямо сейчас!»

Но в Танзании я ни разу не увидела ни единого случая поведения, хоть отдаленно напомнившего бы о Веруке. На Юкатане тоже, кстати. Да что уж: в обоих местах я видела совершенно обратное. Местные дети гораздо меньше хнычут, капризничают и кричат, чем западные. Они внимательны к окружающим, стремятся помогать друзьям и семье, уверены в себе, пытливы и предприимчивы.

Я далеко не первая, кто заметил подобный парадокс. О нём писали многие антропологи, психологи и журналисты. Писательница Элизабет Маршалл Томас, живя с охотниками-собирателями джухоан в пустыне Калахари, красноречиво подытожила эту мысль: «Свободные от разочарований или беспокойства… дети-джухоан были мечтой любого родителя. Никакая культура не смогла вырастить лучших, более умных, более симпатичных и более уверенных в себе детей» (8).

Так что же получается? Почему жизнь без наказаний и правил у хадзабе приводит к появлению уверенных в себе детей, а в нашей культуре ее связывают с избалованностью и эгоизмом?

Ответ явно простым не будет. Ребенок подобен бутылке вина – ее содержимое зависит не только от того, что делает винодел (т. е. родитель) во время процесса ферментации (т. е. воспитания), но и от среды, в которой выращивается виноград (т. е. ценностей сообщества). Тем не менее один фактор кажется особенно важным для воспитания уверенных в себе и добрых детей: юные хадзабе не просто свободны и независимы; им предоставлена автономия. А это существенно меняет дело.

Я выросла в маленьком поселке, расположенном между Голубым хребтом и пригородами округа Колумбия. В общем у меня было типичное американское детство (включая все сопутствующие конфликты и гнев). В этой местности конных ранчо и кукурузных полей мы жили на обсаженной деревьями улице, которая заканчивалась тупиком. Дети носились туда-сюда по черной мостовой маленькими «байкерскими бандами», а подростки играли в агрессивный футбол прямо у нас во дворе. Если я была не в школе, жизнь вращалась вокруг одного – приключений. Летом я просыпалась, съедала миску хлопьев, залезала в шорты, сделанные из обрезанных джинсов, и вылетала на улицу. И мне это очень нравилось! Я любила обследовать ручей за нашим домом, часто босиком и в купальнике. Если мы, дети, хотели есть, то шли через коровье пастбище к ближайшему круглосуточному магазинчику и покупали самые большие хот-доги.