Микаэлин Дуклефф – Утраченное искусство воспитания. Чему древние культуры могут научить современных родителей (страница 48)

С нашего места на холме открывается захватывающий вид на распростертую внизу долину с полями зеленого лука и сверкающим соленым озером. Прекрасное место для того, чтобы растить детей! Одно лишь пребывание в подобной обстановке каждое утро должно быть полезно для психического здоровья. Темп жизни тоже великолепный. В течение дня мамы и папы в какой-то момент прерывают свои занятия и просто около часа сидят вместе или тихо отдыхают порознь. Интересно, почему же я ежеминутно испытываю потребность говорить или что-то делать?

Ниже по склону я замечаю бредущую по тропе фигурку: это маленькая девочка. Ее голова то появляется, то исчезает, пока она перебирается через гряду валунов. Когда она подходит ближе, я вижу, что она сгорбилась и что-то несет на спине.

Малышка с короткими черными волосами и тонкими чертами лица выглядит лет на пять-шесть. На ней красная флиска, серые шлепанцы и юбка в черно-белую полоску, по рисунку абсолютно идентичная шортам Таа. На ее плечах расписанная коричневыми и оранжевыми цветами детская переноска. Оттуда выглядывает младенец месяцев шести от роду.

– Это моя дочь, – переводит Дэвида слова Таа. Я спрашиваю Таа, как ее зовут.

– Это Бели. Младенец тоже мой, – говорит Таа, указывая на спину дочери. Ага, думаю я, она несет младшего братика.

Бели садится у костра между мной и отцом. Вблизи я понимаю, что уже видела ее раньше. Последние несколько дней она болталась неподалеку от меня и Рози, наблюдая за нами. Она никогда не решалась подойти ближе, чем на полтора метра, но было видно, что ей очень интересно. Она не могла отвести от Рози глаз.

Сегодня она выглядит смелее, будто хочет поговорить и узнать о нас побольше. Я предлагаю ей одну из булочек с самолета. Угощайся, говорю. Бели медленно берет булочку, смотрит на нее, а затем, не раздумывая, отламывает кусочек и осторожно кладет в рот младшему брату. Ребенок смотрит на меня и улыбается.

Ух ты, думаю я, какая щедрость. В следующие 5 минут Бели скармливает младенцу всю булочку, не оставляя себе ни кусочка. Никто не просил ее поделиться. Это исключительно ее собственная инициатива. И этот добровольный акт доброты со стороны такого маленького человека поражает настолько, что наворачиваются слезы. А как бы на ее месте поступила Рози? А я сама-то смогла бы сделать то же в ее возрасте или даже сейчас?

В то время я еще не подозреваю, что это только самое начало пути познания доброты и уважения, принятых у хадзабе.

Дни хадзабе начинаются с огня – им же и заканчиваются. Каждый вечер, сразу после захода солнца, Таа и другие мужчины вновь собираются под баобабом, чтобы поболтать, рассказать истории и спеть песни. Сегодня небо такое черное и чистое, что нам даже виден Млечный путь, белыми небрежными мазками расписавший небо на юго-востоке.

Один из молодых людей, лет двадцати с небольшим, приносит зезе – сделанный из тыквы струнный инструмент – и начинает учить нас песне на языке хадзабе. В песне рассказывается история о павиане, навещающем женщин в лагере, пока мужчины на охоте. Хадза – один из немногих последних языков на земле, где встречаются так называемые «щелкающие согласные», или кликсы[73]. В хадза есть три отчетливых кликса, которые в речи модифицируются тремя способами, – то есть всего 9 разных щелкающих звуков, для меня звучащих примерно одинаково (напоминая стук копыт лошади, бредущей по дороге). Так что я с трудом справляюсь даже с одной строчкой из песни под зезе, а вот у Рози, кажется, с этим проблем не возникает, и она во весь голос поет под баобабом.

Затем один из молодых пап по имени Пуиупуиу («» – это щелчки) решает дать нам с Рози имена хадза. Пу•иупу•иу лишь слегка за 20, но он уже просто замечательный родитель. Почти каждый день и большинство вечеров он проводит, обнимая и прижимая к себе годовалого первенца. Пу•иупу•иу нежно разговаривает с младенцем, поглаживает его и часами поет ему у костра. И мальчику это очень нравится! Кажется, им совсем не скучно просто сидеть и проводить время вместе – и никакой iPad не нужен.

Пуиупуиу указывает на Рози и, покачивая своего мальчика на ноге, говорит:

– Она Ток’око. Ток’око – маленькая дикая кошка, – поясняет. – Потому что она всегда носится по лагерю, как маленькая кошка.

И вопит так же, думаю я. Имя удачное.

Затем Пуиупуиу поворачивается ко мне и улыбается.

– А ты – Хон!о!око.

– Как? – смеюсь я.

– Хон!о!око, – снова и снова повторяет он, чтобы я смогла одолеть фонетическое звучание имени, – Хон!о!око, Хон!о!око, Хон!о!око.

Восклицательные знаки – это громкие хлопающие звуки. И в конце твердое, громкое «око». Но я и понятия не имею, как на практике издавать подобные звуки с помощью рта и языка. Каждый раз, когда пытаюсь это сделать, все мужчины находят это забавным. И разражаются смехом.

Затем некоторые вновь затягивают песню, и вот мы снова и снова поем про бабуина, улыбаясь и кивая головой. Всё это кажется необычайно радостным. Я начинаю понимать, что (оказывается) всё, что нужно для прекрасного вечера, – это костер, несколько любимых песен и друзья, которых вы знаете как свои пять пальцев.

Наконец, пение и смех стихают, и я спрашиваю Пуиупуиу, что значит имя Хон!о!око.

– Это означает «погоди-ка», – говорит Пуиупуиу, улыбаясь и показывая свои идеально ровные белые и блестящие зубы.

– «Погоди-ка?» Но почему? – спрашиваю я.

В этот момент Пуиупуиу и переводчик Дэвид заводят долгий, бурный диалог о моём новом имени, обильно жестикулируя и выразительно двигая лицом. Затем все вокруг хохочут. Некоторые даже начинают от радости петь. Что-то мне подсказывает, что предметом шутки являюсь я.

– «Погоди-ка» – это название акации, – улыбается Дэвид. – Ты такую видела: это деревья с большими шипами на ветвях. Их называют «погоди-ка», потому что, если ты зацепился, всё, что нужно сделать, чтобы освободиться, – немного подождать.

– Так меня назвали в честь акации? – говорю я, чувствуя себя довольно польщенной. Акации – очень красивые деревья.

– Да, – смеется Дэвид. – Потому что во время охоты акация постоянно хватала твой свитер. Так что твое имя – Погоди-ка. Нужно немного подождать – и будешь свободна.

Хм, думаю я, во время охоты мы с Рози очень сильно отстали от остальных. Как же они узнали, что я постоянно цеплялась за шипы? Неужели кто-то за мной наблюдал, а я этого даже не осознавала?

У меня складывается впечатление, что с помощью этого имени мужчины пытаются меня чему-то научить, что оно символизирует нечто большее, чем просто задержку во время охоты. Я улыбаюсь и смеюсь, но теперь передо мной стоит новая задача: разобраться, почему меня назвали Погоди-ка.

На следующее утро мы с Рози просыпаемся немного позднее. Солнце, уже возвышающееся над горами на востоке, быстро согревает прохладный воздух. Нас окутывает аромат костра.

Спускаемся с холма к семейным хижинам и встречаем нескольких мам, готовящихся собирать корнеплоды. Все они в завязанных вокруг шеи красивых платьях-саронгах всевозможных расцветок: синих с желтыми цветами, красных с золотыми листьями и в сине-красную клетку.

Вначале мы сидим у костра, немного болтаем – куда спешить? Корнеплоды никуда не денутся. Как я вскоре увижу, необходимый объем корешков женщины способны собрать примерно за один-два часа.

Затем – без особого предупреждения – несколько женщин встают, стряхивают пылинки с юбок саронгов и направляются к зарослям. Я беру Рози за руку и следую за дамами. Оглядываюсь через правое плечо – и угадайте-ка, кто пытается нас догнать? Малышка Бели. Ребенка за ее спиной больше нет. И я не вижу с нами ее маму. Хм, интересно, думаю я, она здесь совсем одна?

Мы идем минут 15, пока одна из женщин, Квачача, не останавливается и не указывает на маленькую дырочку в земле, не больше 25-центовика.

– Посмотрите-ка сюда! – зовет Квачача, подсобрав длинную красную юбку и опустившись на колени рядом с ямкой.

Квачача – молодая мама лет 20 с небольшим, и у нее самая элегантная осанка из всех, которые я когда-либо видела. С головы до пят ее тело прямое, как стрела. Оказывается, она еще и потрясающий охотник.

С помощью метровой палки Квачача начинает копать вокруг ямки. В воздух взлетает коричневая почва. Бели пристально за ней наблюдает. Вскоре Квачача проделывает траншею сантиметров в 60. Останавливается, показывает что-то жестами другой женщине, затем снова принимается копать, но уже перпендикулярно первой траншее, создавая в земле Г-образный ровчик. Я совершенно запуталась. Что делает Квачача?

Вдруг на краю траншеи появляется белая нить, торчащая из коричневой земли. Квачача перестает копать, дергает за нитку – и вытаскивает белую мышку!

– ЧТООООО?! – в полнейшем шоке кричу я.

Я ожидала, возможно, что ниточка окажется корешком клубня, но уж никак не мышиным хвостом.

– Как ты, черт возьми, поняла, что она там? – наивно и восхищенно спрашиваю я. Вытащить мышь из-под земли было одним из самых фантастических трюков, которые я когда-либо наблюдала. Квачача передает мышь Бели и как ни в чем не бывало уходит.

Тем временем остальные женщины переместились под соседнее дерево и выкапывают клубни острыми деревянными палками. Рядом растет груда красных штук, похожих на картошку. Одна женщина протягивает мне палку и указывает на глубокую траншею в земле. Я принимаю приглашение, опускаюсь на колени и пытаюсь имитировать их движения. Мамы рассчитывают, что с работой им будут помогать все, даже не слишком приспособленная к подобному труду журналистка.