Микаэлин Дуклефф – Утраченное искусство воспитания. Чему древние культуры могут научить современных родителей (страница 47)

Книга Роберта как нельзя лучше иллюстрирует не только то, насколько широко культуры охотников-собирателей «распространены» по планете, но и насколько удивительно разнообразны сейчас, были в прошлом и будут в будущем. Некоторые группы охотников-собирателей в основном занимаются охотой или рыболовством, другие – собирательством. Одни живут большими оседлыми группами, другие – маленькими кочевыми лагерями. У многих есть системы моральных принципов, основанные на равенстве всех, у других всё иначе. В некоторых культурах обычно рождается много детей, другие же семьи больше напоминают нашу с Мэттом и растят одного-двух детей. И на самом деле все культуры охотников-собирателей зарабатывают на жизнь не только охотой, собирательством и рыбной ловлей. «Читатель должен знать, что многие из этих “охотников-собирателей” часть своей пищи выращивают, торгуют с земледельцами ради получения сельхозпродукции или участвуют в денежной экономике, – пишет Роберт и вопрошает: – Так есть ли вообще они – подлинные охотники-собиратели?!» (5)

Ко всему прочему, ни одна из этих культур не является «цельной», «нетронутой» или «отрезанной» от остального мира. Каждая культура общается и торгует с другими, близкими и далекими. Каждая учит и учится у других. Все культуры взаимоувязаны и объединены.

Не являются исключением и проживающие на севере Танзании хадзабе (6). Тысячи лет они живут в обширной, размером с Род-Айленд, редколесной саванне вокруг огромного соленого озера. Всё это время они охотятся на животных – на крупных (жирафы, бегемоты, канны[70]) и мелких (кролики, дикие кошки, маленькие антилопы, белки, мыши). Они похищают свежее мясо у пирующих львов («легкая добыча»), собирают с деревьев мед («золото жизни»), выкапывают корнеплоды и перекусывают терпкими хрустящими плодами баобабов. Они живут в куполообразных хижинах из веток и травы, которые женщины могут легко построить часа за два.

Другими словами, хадзабе живут так же, как в течение многих тысяч лет жили их предки. Но не потому что изолированы или не подвергались воздействию другого образа жизни, а потому что верят: их способ существования оптимален для суровых природных условий, в которых они живут (7). И это правда: хадзабе как народ довольно успешны в течение очень продолжительного времени. Зачем же чинить то, что не сломано?

Хадзабе добились своего успеха во многом благодаря их давним отношениям с землей. Жители Запада назвали бы их «экологичными». Семьи живут в гармонии с окружающими растениями и животными, чтобы все они могли сосуществовать и процветать тысячелетями. Это отношения, основанные на минимальном вмешательстве и уважении, а не на контроле и преобразованиях, которые так любят жители Запада[71]. Эколог Робин Уолл Киммерер назвала такой подход к жизни «экономикой дарения». Земля дает семьям хадзабе дикдиков, бабуинов и корнеплоды, а хадзабе отвечают на эти дары ответственностью перед землей – они заботятся о ней и сохраняют. Это отношения взаимности и партнерства. Они двунаправленные.

В своей блестящей книге «Плетение сладкой травы» Робин пишет: «В экономике дарения дары небезвозмездны. Суть дарения в том, что оно закладывает модель отношений. Валюта экономики дарения – это обмен <…> В экономике дарения к любой ценности прилагается целый набор обязанностей» (8).

Другими словами, дарение течет в обоих направлениях: от земли к людям – и вновь к земле. И обязанности тоже. Предполагается, что часть каждого подарка земли люди возвращают.

За то короткое время, проведенное с семьями хадзабе, я наблюдаю экономику дарения повсюду – в том, как они обращаются с животными, на которых охотятся, как делятся каждым собранным растением, как практически не производят мусора. Я также вижу экономику дарения в их отношениях с детьми. Родители не стремятся с контролировать и доминировать, чтобы как можно быстрее превратить детей в некий идеал. Скорее они сосредотачиваются на взаимном одаривании. Родитель постоянно дарит ребенку любовь, товарищеские отношения и пищу, а взамен ожидает исполнения «набора обязанностей». Родители и дети живут вместе, с минимальным вмешательством в дела друг друга и во взаимном уважении; на основе взаимности они любят и находят общий язык. В своей неуклюжей западной манере я придумала девиз для этого стиля отношений: вы занимаетесь своими делами, а я – своими, и мы всегда будем стараться друг другу помочь.

Отношениях хадзабе с детьми устроены по принципу экономики дарения.

Такой способ общения с детьми (и отношения к ним) не является уникальной разработкой хадзабе. Похожее отыщется в очень многих сообществах охотников-собирателей, да и у других коренных народов. Но именно это общее и делает подобный подход к воспитанию таким замечательным и важным – значит, он пережил тысячи лет (а то и десятки тысяч) и, судя по всему, является универсальным. Подобный стиль, как мы узнаем, подходит умственным и физическим потребностям детей так же, как идеально сшитая перчатка руке. Или даже лучше: как подходят друг другу детальки в традиционной японской столярной технике.

Но давайте же вернемся к охоте в Танзании, где я получила свой первый урок этого универсального подхода к воспитанию. Мы с Рози плетемся метрах в 400 позади Таа и его друзей, и я не понимаю, как их возможно догнать, особенно везя на спине Рози. Я начинаю беспокоиться, что мы можем заблудиться в саванне. Рози вот-вот разразится слезами.

– Мама, мне неудобно. Ой! Ой! Я хочу идти пешком, – жалуется она.

Просто отпустите ее. Она может идти впереди, а вы просто следуйте за ней. Она справится.

– Хорошо. Слезай, – говорю я, опускаясь на колени. – Держи меня за руку.

Я хватаю Рози за запястье, и мы бросаемся догонять парней. Держу ее крепко и помогаю карабкаться по камням. Нагибаю ее голову вниз, чтобы она не поранилась о колючие ветки. Несколько раз кричу: «Осторожно, шипы!» Тяну ее, чтобы шла быстрее. В какой-то момент мне кажется, что я буквально тащу ее через кусты – как упрямую собаку на поводке.

Она начинает плакать, и я думаю, что нам нужно просто сдаться и вернуться в лагерь. Я подзываю переводчика Дэвида, чтобы он вернулся и помог. У него две дочери, одной из них 4. Дэвид сразу же замечает мою проблему. И, не раздумывая, с лёту выдает совет по воспитанию, включающий в себя так много из того, чему меня учат папы и мамы на протяжении всей этой поездки, и так хорошо описывающий стиль воспитания, основанный на подарках.

– Отпустите ее руку. Просто отпустите ее, – говорит Дэвид немного раздраженно. – Она может идти впереди, а вы просто следуйте за ней. Она справится.

– Правда? Вы в самом деле так считаете? – с сомнением спрашиваю.

– Да, с ней всё будет в порядке, – заверяет он.

– Хорошо… Но не думаю, что…

Прежде чем успеваю закончить, Рози уносится прочь, перепрыгивая через валуны, как ловкий детеныш бабуина.

Дэвид не ошибся. Как только я «отпускаю» Рози, она отлично проводит эту охоту, оставаясь на ногах еще три часа. В этот момент я воочию вижу, чем даже небольшая автономия может обернуться для ребенка и его отношений с матерью.

Глава 14

Самые уверенные дети в мире

На третий день в Танзании я встречаю малышку, которая показывает, насколько самостоятельными и добрыми могут быть дети, даже если они еще совсем крохи. Она заставляет меня и задуматься, не слишком ли я вмешиваюсь в жизнь Рози и не делаю ли ее этим еще более беспокойной и властолюбивой?

Мы с Рози уже несколько суток живем в палатке неподалеку от семей хадзабе. И мы уже улавливаем местный повседневный ритм жизни – спокойный темп, задаваемый в основном двумя элементами: огнем и дружбой.

Каждый день начинается одинаково. Перед самым рассветом, когда небо становится молочно-серым, полным дрейфующих звезд, Таа проходит мимо нашей палатки, взбирается на ближайшее дерево и рубит сук размером с меня. Он приносит его к кругу из камней и разжигает утренний костер.

Воздух невероятно холоден. Еще чуть-чуть – и пойдет пар изо рта. И нас с Рози так и подмывает остаться в тепле спальных мешков. Но через несколько минут к Таа у костра присоединяются еще несколько человек. Их тихая беседа выманивает из палатки.

– Давай же, Рози, – говорю я, выталкивая нас из спальников. – Пойдем послушаем, о чём они говорят.

Помогаю Рози надеть свитер, и мы направляемся к огненному кругу под одним из самых величественных деревьев, которые я когда-либо видела.

Каждое утро примерно в течение часа под этим огромным тысячелетним баобабом сидят отцы. Древнее дерево размером с 2-этажный дом – совершенное чудо природы. Оно похоже на гигантскую свечу, установленную на склоне холма. Его гладкая темно-бордовая кора словно стекает, как горячий плавящийся воск. А с кроны, как с распростертых рук, свисают зеленые бархатистые коробочки – милостивый подарок народу хадзабе. Плоды и семена баобаба, богатые витаминами и жирами, круглый год обеспечивают людей большей частью необходимых калорий – большей, чем любое другое растение или животное.

Я люблю это дерево. Сижу под ним, ощущая тепло огня на лице и пальцах, и мне кажется, что дерево меня обнимает. Рядом, закутавшись в красное клетчатое одеяло, Рози жует сдобную булочку, припрятанную мной во время нашего полета. Один из молодых людей, Има, подходит к костру с заброшенным на спину маленьким пушистым существом – даром ранней охоты. Животное похоже на помесь енота и домашнего кота[72]. Мужчины вместе снимают с него шкуру, разделывают, а затем готовят на огне. Все едят мясо и бросают обрезки нескольким нетерпеливым собакам, которые уже прибежали на запах и бездельничают у костра.