Микаэль Брюн-Арно – По следам Духа Зимы (страница 17)
— Смотри, куда ставишь лапы. Я-то знаю это место, как свои собственные когти, а ты можешь споткнуться! Подожди-ка, я найду спички.
Слабый свет луны, просачивавшийся через маленькое оконце, не мог разогнать темноту. Бартоломео услышал, как его друг карабкается на какую-то кучу непонятных предметов, часть из которых вдруг обрушилась со страшным грохотом.
— Вот, нашёл! Где же этот проклятый фонарь? А, вот он!
С той самой минуты, когда Бартоломео познакомился с Теодором, он задавался вопросом: как медвежонок умудряется жить совершенно один, постоянно скрываясь, и при этом ни в чём не нуждаться. Как ему удавалось спокойно спать в таких условиях? Когда свет газового фонаря озарил помещение, Бартоломео понял, что порой за неизвестностью скрывается настоящее чудо. Может быть, на единственном окошечке в этой каморке не было вышитых занавесок, а пол не покрывали пушистые ковры, на которых так тепло лапам, но в убежище Теодора имелось всё, чтобы укрыться от злых ветров, сулящих неприятности.
— Добро пожаловать в Купе находок! Добро пожаловать в мой дом, Бартоломео!
— Ну, как тебе мой тайник? Можешь быть уверен, я ничего из этого не украл! — уточнил Теодор, заметив, что друг с подозрением рассматривает обстановку.
— Ты нашёл эти забытые вещи в вагонах?
— Ну да! Меня и самого однажды забыли, — добавил медвежонок, и в его голосе послышались злость и обида. — Так что, можешь быть уверен, я знаю, что это такое! С тех пор как я здесь поселился, я хожу по вагонам и, если нахожу забытый предмет, приношу его сюда, в моё Купе находок. Никого и ничего нельзя забывать, даже пустую коробку из-под конфет или рваные штаны!
— Прости, если мой вопрос покажется обидным, но всё же… Кто тебя забыл? — осторожно спросил Бартоломео, подойдя поближе к другу.
— Все. И я надеюсь, что я никогда больше никого из них не увижу.
— Я понимаю, как тебе больно, Теодор, но, знаешь, моя прабабушка Сильвестина всегда говорит, что «от печали выцветают наши самые прекрасные воспоминания, и иногда бывает достаточно одного слова, одного поцелуя, чтобы они снова заиграли всеми красками». Я убеждён, что на свете есть кто-то, кто ищет тебя. Ты так не думаешь?
— Я бы очень удивился, — проворчал Теодор, убирая тетрадь Тристаны в шкаф «Неудавшихся затей ужасных и злонамеренных черепах». — Но если я в чём-то уверен, так это в том, что эта парочка вывернется из своих панцирей, когда поймёт, что их планы рухнули!
— А вот что я ещё хочу у тебя спросить… Ты тут так давно живёшь, а ты случайно не встречал моих родителей? Их зовут Пимпренелла и Серафин. Две лисы, побольше, чем я. Папа носит толстые очки, а мама, моя чудесная мамочка, — это самая милая лисица на свете!
Теодор, собиравшийся было закрыть дверцу шкафа, вдруг замер, и Бартоломео показалось, что он колеблется. Неужели он что-то знал?
— Вы — первые лисы, с которыми я встретился с тех пор, как начались снегопады, — обернувшись, ответил, наконец, медвежонок. — Жаль. Может быть, я с ними как-то разминулся? Вообще-то я провожу большую часть времени здесь, читаю и перечитываю книги про устройство поездов.
Внезапно щётки для клыков застучали друг об друга, а гамак начал раскачиваться взад и вперёд.
— Ой, шишки-кочерыжки! Поезд трогается! — закричал Бартоломео, услышав свисток. — Я не заметил, что уже так поздно! Дядя Арчибальд, наверное, ищет меня повсюду! Давай сюда скорее его блокнот!
— Лови! Завтра зайдёшь ко мне?
— Обещаю, хотя я не очень-то умею хранить секреты. Как бы я хотел познакомить тебя с моим дядей. Уверен, он смог бы тебе помочь! Он не самый храбрый на свете, но у него очень доброе сердце.
— Нет! Прошу тебя, не говори ему пока что ничего, — стал умолять медвежонок. — Мне бы хотелось, чтобы эта дружба ещё какое-то время оставалась нашим секретом, только нашим, и ничьим больше. Ведь мы друзья, правда?..
— Конечно, Теодор.
«У
Во всех прочитанных им романах говорилось: нет такого секрета, которым нельзя было бы поделиться с другом. Но при этой мысли в голову лисёнка закралось сомнение. А не солгал ли Теодор, говоря о его дорогих родителях?
Отцовский гнев
Поглощённый секретным планом, над которым он без устали трудился на лужайке под дуплистой елью вместе с новыми друзьями из Клуба астрономов, Теодор даже не заметил, как прошёл январь после гибели Шантереллы.
А в самом начале февраля подошла к концу не менее важная работа в кварцевой пещере. Когда солнце снова взошло над лесом, Теодор вместе с отцом молча отправились в пещеру, чтобы установить там памятник, который Обелен вырезал из камня. Бода, стекавшая с нагретых солнцем горных вершин, струилась по стенам пещеры и застывала там в виде причудливых сталактитов, похожих на ледяные ветви.
— Б-р-р! Как же тут холодно, — вздрогнул медвежонок, когда капля воды упала ему за воротник. — По-моему, мы уже зашли очень далеко, да, папуля?
— Гр-р-м, надо пройти подальше, — сухо ответил отец, нёсший на спине памятник. — Я не хочу, чтобы на этот камень глазели всякие гуляки.
— Но если мы поставим его слишком далеко, я никогда не смогу сам добраться до мамули.
— И речи быть не может о том, чтобы ты ходил сюда один, Теодор, ты меня понял? Тебе не кажется, что наша семья уже и так слишком много отдала этим горам? Лучше помоги мне развязать верёвку на спине, мы уже пришли на место.
Долгие годы Шантерелла изучала именно эти кристаллы кварца. Свет фонаря, упав на них, дробился на бесчисленные радуги. Теодор прекрасно помнил, как летними вечерами медведи, захватив корзинки с едой, отправлялись в горы и возвращались оттуда домой с полными карманами минералов и бесценных сувениров. В то время он сам был ещё слишком мал, чтобы удержать в лапах инструменты, и иногда, пытаясь достать их, он падал, а родители ласково наблюдали за ним. Но сегодня Обелен совсем не улыбался и давно ничего не мастерил — ни настенных часов, ни часов с кукушкой, ничего, что могло бы напомнить ему о том, как быстро проходит время и как недолговечно счастье.
— Ты обещаешь, что никогда не пойдёшь в горы один, без меня? — ещё раз спросил Обелен, закрепляя памятник на выбранном месте.
— Я не хочу, чтобы мамуля думала, будто я забыл её.
— Пообещай мне это, а я, в свою очередь, обещаю тебе, что мы будем приходить сюда так часто, как ты захочешь, хорошо? Я буду очень стараться, Теодор. Постараюсь вкусно кормить тебя, быть тебе хорошим папой. Я знаю, что мамуле не понравилось бы, что я так распустился. Главное, пообещай, что ты не станешь подвергать себя опасности.
— Обещаю! — воскликнул Теодор, бросаясь в объятия отца.
Вскоре опять похолодало. Ни один из них так и не выполнил своих обещаний. На протяжении нескольких недель Теодор просил отца помочь ему с уроками, потом уговаривал его пойти в лес за ягодами и вернуться в кварцевую пещеру, но Обелен никак не мог собраться, казалось, он стал двигаться медленно, как маленькая стрелка на часах, которые он некогда мастерил, и никак не мог угнаться за большой стрелкой.
За той, которую звали «горе» и которая двадцать четыре раза в сутки напоминала ему о себе.
— Не жнаю, о чем ты жадумался, но ты выглядишь как-то штранно, милый мой Тик-Так, — сказал как-то раз Свисток, когда они шли на лужайку после уроков.
— Прости меня, — ответил медвежонок, сообразив, что щенок уже несколько минут протягивает ему кусок пирога. — Я думал о моём папе. Он и сегодня не захотел утром вставать. А я ведь приготовил ему на завтрак жареные каштаны — он их любит больше всего! Но он просто повернулся на другой бок и снова захрапел.
— Я уверен, што потом он прошнулся, штал тебя искать и пожалел, што не щьел каштаны! Я бы обяжательно пожалел!
— Как ты считаешь, Свисток, он на меня сердится? Он думает, что это всё из-за меня? — дрожащим от волнения голосом перебил его Теодор
— Да нет же, Тик-Так, твой папуля жнает, што это был несчастный шлучай. Ему прошто нужно ещё немного времени. Моя мама говорит: иногда шлучается, что зима долго не уходит, но потом все равно наштупает весна! Ой, кажется, мне удалось шкажать веш-ш-сна! Ой!
Одержав эту маленькую победу, щенок обнял своего приятеля.
— Давай же, пойдём, тебе штанет легче на штройке! Мы уже ждорово продвинулись ш января! Клянусь, шкоро наша «Комета Жимовья» станет ещё лучше, чем «Жвежда Желёного Бора»!