Мика Танака – По вашему расписанию (страница 7)

— Бессердечный... — едва слышно прошептала она, глядя, как Такеру остановился у стола молодого стажёра, который уже полчаса как бессмысленно щёлкал мышкой.

Сам начальник же в этот момент переживал внутреннюю борьбу. Слова Ольги о «замотанном мужике» эхом отдавались в голове. Вместо того чтобы сорваться на парне, он наклонился к нему. Бездушное лицо озарила эмоция. Чисто профессиональная, но с долей заинтересованности. Как человека, который хочет понять, что не так в его идеальном механизме. И как можно уладить погрешности.

— В чём дело, Алексей? — голос Такеру был сухим, но без привычного металла.

— Я... я не понимаю логику связей в этой базе. Переделываю уже третий раз, и всё напрасно.

— Потому что вы смотрите на дерево, а не на лес, — Такеру подвинул к себе кресло ушедшего на перекур сотрудника и сел рядом, потратив десять минут с объяснением структуры. — Я не жду, что вы станете роботом. Я жду, что вы начнёте думать. Если нужно — возьмите дополнительный час на изучение мануала. Но завтра к обеду я жду результат.

Йоко, стоявшая за его спиной, удивлённо вскинула брови. Вместо увольнения он стал мотивировать. За полчаса до конца рабочего дня, когда офис начал пустеть, японка в белом костюме наконец настигла начальника у окна в коридоре.

— Онда-сан, — она склонила голову. — Я подготовила отчёт по Романенко, как вы просили.

Такеру замер, глядя на своё отражение в стекле. Он уже успел сто раз пожалеть о своём утреннем приказе, но гордость не позволяла его отменить.

— Говорите, — коротко бросил он.

— Я изучила её переводы за последние полгода. Знаете... — Йоко замялась, подбирая слова. — Она не просто переводчик. Она адаптирует смыслы. В тех местах, где наши инженеры из Токио пишут слишком сухо, она находит такие русские эквиваленты, которые снимают конфликты с подрядчиками ещё до их возникновения. Её задержка на четыре минуты была вызвана тем, что она проверяла последние изменения в ГОСТах, которые вышли сегодня ночью. Она хотела, чтобы в отчёте не было ни единой юридической лакуны.

Такеру молчал.

— И ещё, — добавила Йоко уже тише. — Я узнала, почему она работает здесь, несмотря на такой плотный график. Её дочь нуждается в хорошем логопеде, нужны дорогостоящие сеансы. Она никогда не просила отгулов или авансов. Откровенно говоря... она лучший сотрудник в этом департаменте. Если мы её уволим, «ошибка в четыре минуты» покажется нам благословением по сравнению с тем хаосом, который начнётся без её участия.

Такеру медленно повернулся к Йоко. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах на секунду отразилось то самое смятение, которое он испытал утром в прихожей, глядя на семейные тапочки.

— Вы свободны, — ровным тоном произнёс он. — Подготовьте приказ о назначении премии в таком случае. Имени Романенко там быть не должно, распределите на всех. Но её долю… удвойте.

Он дождался, пока помощница уйдёт, и снова посмотрел в сторону стеклянной перегородки, наблюдая за движениями на рабочем месте Ольги. Она спокойно собирала вещи, попутно надевая лёгкую весеннюю куртку. Он хотел подойти. Хотел сказать что-то, что стёрло бы утреннюю грубость, но слова застряли в горле. Одинокий волк внутри него всё ещё боялся показать, что его гордость начала рассыпаться. Он так и остался стоять, наблюдая, как она уходит — спокойная и совершенно недосягаемая для его приказов. Приготовила зонтик, направляясь лёгкой походкой в сторону лифта, оставляя все склоки в стенах этого здания. Погода была слишком ненастной, как никогда в этом году.

ГЛАВА VI

Дождь, который Такеру со слов покойной жены считал «музыкой земли», для Ольги сегодня превратился в беспощадный шум, отсчитывающий секунды её опоздания. Выбежав из бизнес-центра, она едва не столкнулась с дверью, которую за ней придержал охранник, и бросилась к метро. Лишние полчаса, которые раньше позволяла ей Яночка Петровна, теперь казались непозволительной роскошью, отобранной холодным японским тираном. В вагоне метро было душно от мокрых плащей и тяжёлых, усталых вздохов. Ольга смотрела на часы: стрелки неумолимо приближались к семи. Час-пик в Петербурге не знает жалости к матерям-одиночкам. Когда она, наконец, добежала до школы, её дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками, а пряди «пшеничных» волос прилипли к вискам. В коридорах стояла гулкая, давящая тишина. Лишь в одном классе горел свет.

— Тамара Михайловна, простите! Ради Бога, простите! — Ольга влетела в кабинет, едва не уронив сумку.

Учительница, пожилая женщина в вязаной кофте, вздрогнула, выронив на колени томик стихов Пушкина. Её очки в роговой оправе съехали на кончик тонкого, интеллигентного носа.

— Ох, Оленька… — Тамара Михайловна зевнула, прикрыв рот ладонью, посмотрела на часы. — Мы уж заждались. Риточка — молодец, ни разу не пожаловалась в отличие от других деток. Всё ждала тебя.

В углу, за последней партой, сидела маленькая Маргарита. Её детская фигурка казалась совсем крошечной в опустевшем классе. Перед ней лежали аккуратно сложенные тетради. Услышав голос матери, девочка подняла голову — её глаза были подёрнуты сонной дымкой, а личико казалось бледным и осунувшимся от долгого ожидания.

— Мам, я все уроки сделала. Даже математику, — тихо сказала Маргоша, вставая и собирая карандаши в пенал. — И задачку про яблоки... два раза перепроверила.

Ольге стало почти физически больно. Этот усталый вид дочери, это покорное ожидание — всё это как-то неправильно по отношению к ребёнку.

— Риточка, солнышко, извини меня… — Ольга опустилась перед ней на корточки, поправляя воротничок её блузки.

Руки у матери всё еще мелко дрожали.

— Я постараюсь, чтобы больше так не было. Обещаю.

— Ты уж, Оленька, постарайся, — Тамара Михайловна тяжело поднялась, поправляя шаль. — Я понимаю, работа ответственная, но дитё-то последнее осталось. Охранник уже три раза заглядывал, ворчал. Маргарита у тебя золотая, сидела тихонько и уроками занималась.

— Я всё понимаю, Тамара Михайловна. Спасибо вам за терпение, — Ольга впопыхах застёгивала на дочери куртку, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость на «ледяного короля», который сейчас наверняка сидит в своей безупречной квартире и пьёт дорогой чай.

Такеру, однако, всё ещё сидел в машине. Его чёрный седан медленно двигался по запруженному проспекту. Он колесил с Шохеем на пару. Мальчик послушно сидел на заднем сидении автомобиля и играл в какую-то игру на планшете отца. Слова Йоко о том, что Романенко — «лучший сотрудник», а её опоздание было вызвано профессиональной дотошностью, жгли упрямого начальника сильнее, чем то колкое замечание о небрежности. Он смотрел в окно на прохожих, штурмующих автобусы, и вдруг его взгляд зацепился за знакомый светло-серый костюм в белой куртке. Ольга. Она почти бежала по тротуару, крепко держа за руку маленькую девочку в яркой шапочке. Ребёнок едва поспевал за ней, перепрыгивая через лужи. Такеру нахмурился. В его мире дисциплина была защитой, а здесь, в этом мокром городе, она, кажется, становилась чьим-то горем. Он вспомнил Шохея, его вопрос: «А мама... ей бы здесь понравилось?». И следом вспомнил глаза Ольги — те самые, которые «сканировали больше, чем видели».

— Остановимся здесь, — негромко проговорил он, паркуясь в неположенном месте за лениво ожидающим таксистом.

— Папа, тут же запрещено…— Шохей указал пальчиком в сторону дорожного знака.

— Дядя припарковался и мы не хуже, — только и бросил мужчина сыну.

Такеру открыл дверь и вышел под холодный петербургский дождь, угодив прямо в лужу. Он не взял зонт. Его безупречное пальто мгновенно покрылось мелкими каплями грязной лужи. Мужчина стоял у машины, наблюдая, как Ольга с дочерью о чём-то оживлённо беседуют, ожидая свой автобус.

«Птица с крыльями цвета радуги», — всплыло в голове. Он сделал несколько шагов в их сторону. Его фигура — высокая, строгая, в дорогом костюме — выглядела здесь, среди вечерней суеты, инородным телом.

— Ольга, — позвал он, и его голос, обычно монотонный, на этот раз прозвучал странно хрипло, перекрывая шум машин.

Такеру сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась к ним, а губы разомкнулись, чтобы произнести что-то ещё, но в этот момент пространство между ними с грохотом заполнила тяжёлая махина синего автобуса. Скрип тормозов и гул двигателя заглушили его голос, превратив попытку заговорить в едва заметное движение воздуха. Сквозь грязные стёкла он увидел лишь профиль Ольги и макушку в яркой шапочке, которую мать буквально затащила в салон. Двери с шипением захлопнулись, и автобус растворился в потоке машин. Он остался стоять на тротуаре — одинокий, промокший и внезапно почувствовавший себя бесконечно глупо. Она не услышала его и даже не ощутила его присутствия.

Вернувшись в машину, Такеру обнаружил Шохея в полусонном состоянии. Мальчик притих, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его глаза, обычно любопытные, сейчас казались огромными и полными тревоги.

— Папа, почему мы стоим? Здесь дядя в форме... — прошептал ребёнок.

В этот момент в стекло водительской двери постучали. Резко, требовательно. Такеру опустил стекло, и в салон мигом ворвался запах сырости и дорожной пыли.

— Старший лейтенант Соколов, — отчеканил инспектор, чьё лицо под козырьком фуражки казалось высеченным из камня. — Знак видели? Остановка запрещена. Документы, пожалуйста.