Мика Танака – По вашему расписанию (страница 5)

— Вот оно что... — негромко произнёс он, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в недавнем крике. — Значит, под этим розовым шарфиком всё-таки прячется что-то достойное.

Его глаза сканировали её лицо с пугающей тщательностью.

— Ты только что совершила свою самую большую ошибку, Воскресенская, — прошептал он ей, не обращая внимания на замершую в ужасе труппу. — Это уже вызов. Теперь я не просто буду играть с тобой эту сцену. Я выверну твою «петербургскую душу» наизнанку. Ты у меня ещё поплачешь.

Рёма обернулся к Таисии, не теряя своего абсолютно мистического запала.

— Таисия Юрьевна, — голос его был кристально чист. — Мы продолжаем. Мне кажется, мы только что нашли правильный тон для этой сцены. Вам не кажется?

Громкий, сухой хлопок ладоней руководительницы прозвучал как удар хлыста, принудительно разрушая кокон напряжения между Рёмой и Викой.

— Довольно! — голос женщины был твёрдым, но сейчас в нём проскальзывали нотки какого-то сомнения. — На сегодня всё. Репетиция окончена. Всем спасибо, все свободны.

Она стояла, сжимая в руках засаленные листы сценария. В её голове мысли неслись вскачь:

«Господи, я искала искру, а чуть не проглядела пожар. Они же не играют. Они буквально вгрызаются друг другу в глотки, живут этой сценой... Как я могла быть настолько слепа?»

Рёма и Вика не сразу отвели взгляды. Казалось, между ними всё еще протянуты невидимые, натянутые до предела струны. Рёма медленно опустил руку от груди, его улыбка чуть померкла, но азарт в глазах никуда не делся.

— Как скажете, Таисия Юрьевна, — негромко произнёс он, наконец отступая на шаг.

Его голос уже вернулся к привычной холодной вежливости, но красный след от пощёчины горел, словно выжженное клеймо.

— Вика, ты что? — спросила Таисия, внимательно глядя на девушку. — Эмоции надо, понимаешь ли, как-то контролировать.

Вика лишь яростно поджала губы, ничего не ответив. Она сошла со сцены и в пару размашистых шагов прошла к стулу, на спинке которого покоился её серый плащ. Девушка начала спешно одеваться, словно пытаясь задушить собственные эмоции гнева, дабы не выплеснуть те прямо сейчас на Таисию. В этот момент из-за портьеры выпорхнула Ксюша. Она выглядела растерянной и напряжённой одновременно.

— Рома! — она подбежала к нему на цыпочках, осторожно коснувшись его локтя. — О боже, у тебя щека горит... Она совсем с ума сошла! Пойдём скорее, я уже забронировала столик в том суши-баре на углу, тебе нужно приложить что-то холодное...

Рёма мельком взглянул на Ксюшу, и на мгновение его лицо стало прежним — непроницаемой маской. Но так было только на людях. Наедине он был совсем другим. Позволял себе куда больше флирта.

— Всё в порядке. Это просто... производственные издержки, — он бросил последний, короткий взгляд на Вику, которая в этот момент застёгивала последние пуговицы дрожащими от гнева пальцами. — Идём. Я действительно проголодался.

Вика замерла у края сцены, делая вид, что увлечённо ищет ключи в сумке. Она видела боковым зрением, как Ксюша заботливо поправила его кожаную куртку, стоило им направиться к выходу, негромко обсуждая меню с прошлого раза. Ксюша что-то щебетала о «калифорнии» и имбире, а Рёма просто шёл рядом — высокий, прямой, снова недосягаемый «ледяной принц». Она проводила их взглядом до самых дверей. Когда тяжёлые створки за ними захлопнулись, Вика наконец выдохнула, и этот выдох был похож на всхлип.

— Придурок, — прошептала она в пустоту зала. — Суши он захотел. Надеюсь, ты подавишься своим рисом.

Таисия Юрьевна, всё это время наблюдавшая за ней со своего места, негромко произнесла:

— Вика, завтра в шесть. И... постарайся не убить его до премьеры. Вы мне нужны оба живыми.

— Мы? Оба?

ГЛАВА V

Вечер в петербургской квартире Такеру был пропитан тишиной, что для него, человека педантичного, была высшим проявлением порядка. За панорамными окнами шумел майский дождь, разбиваясь о стекло — звук, который неизменно возвращал его в детство, к дедушкиному дому. Но сейчас Такеру был не шестилетним мальчиком, а главой филиала, на чьих плечах лежал груз реорганизации «Ниппон-Нева Технолоджис». Он сидел за массивным столом из тёмного дерева. Свет лампы падал на клавиатуру ноутбука, выхватывая из темноты длинные пальцы, мерно отстукивающие привычный выработанный годами ритм. Его лицо, обычно напоминающее маску — холодную и неподвижную, — в эти минуты чуть смягчалось. На нём проступали самые обычные для любого человека эмоции. Он позволял себе проявлять признаки усталости.

— Папа, — раздался недалеко тонкий голосок.

Такеру не вздрогнул. Он замер, его пальцы застыли над клавишами. Он медленно повернул голову. На пороге комнаты стоял восьмилетний Шохей. Мальчик был в пижаме с изображением дораэмона, чистенький после ванной, и прижимал к груди небольшую красную машинку.

В глазах японца застыл немой вопрос, что он вскоре озвучил своему отпрыску:

— Почему ты не спишь, Шохей? — голос Такеру был ровным, но в нём не было той металлической строгости, которую сегодня днём слышали сотрудники офиса.

— Ещё только восемь, — прошептал мальчонка, подходя ближе. — Мне было очень грустно сегодня.

Такеру ощутил, как в груди что-то кольнуло. Он отодвинул ноутбук и жестом поманил сына к себе. Когда Шохей подошёл, Такеру посадил его на колено. Он пах теплом, детским шампунем и тем самым неуловимым уютом, который Такеру так боялся потерять после смерти Акеми.

— Ты мог бы просто подойти и сказать мне об этом, — Такеру улыбнулся сынишке, поглядывая на него с восхищением, после чего указал в сторону полки, где стояла дедова матрёшка. — Видишь? Она смотрит на тебя и ей не хочется, чтобы ты грустил. Это значит, что у нас не должно быть секретов. Если есть, что сказать, то просто приходи и скажи, как есть. Что-то в школе произошло?

Он бережно провёл ладонью по волосам сына, разглаживая вихры. В этом жесте была вся его скрытая нежность — нежность человека, который не умел говорить «я люблю тебя» словами, но выражал это в идеальном порядке, в безопасности, которую он создавал вокруг своего «продолжения». Но Шохей лишь отрицательно покачал головой.

— Было весело. Все были очень добры ко мне. А мы погуляем на выходных? — спросил маленький Онда, прижимаясь к плечу отца. — Как раньше? В Японии...

Япония... Взгляд Такеру на мгновение стал каким-то пугающе ледяным. Одним движением руки он закрыл крышку ноутбука и поднялся вместе с сыном.

— Пора спать.

В комнате сына всё было устроено по его вкусу: функционально, чисто, с маленькими деталями, которые создавали уют для ребёнка. Обилие игрушек создавало особый уют. Он уложил Шохея на кровать, которая казалась уж слишком большой для восьмилетнего мальчика, а сам присел на край, чувствуя, как матрас слегка прогибается под его весом.

— Папа... — Шохей натянул одеяло до самого подбородка, глядя на отца снизу вверх. — А мама... ей бы здесь понравилось? В Японии всё было другим, правда?

Сердце Такеру на мгновение пропустило удар. Он редко говорил об Акеми — не потому что забыл, а потому что хранил эту память в глубинах своей души. Шохей маму почти не помнил, поэтому говорил о ней без той тоски, с какой Такеру сам мог иногда рассказывать. С друзьями на посиделках.

— Да, — тихо ответил он, поправляя край подушки сына. — Она говорила, что дождь — это музыка земли. В Японии он пахнет мокрыми камнями и хвоей, а здесь, в Петербурге... он пахнет историей и старым камнем. Конечно, Шохей. Ей бы понравилось.

— Расскажи сказку, — попросил мальчик, закрывая глаза.

— Только не из книги. Свою.

Такеру помедлил. Он не был хорошим рассказчиком, его мир состоял из графиков и чертежей. Но, глядя на умиротворённое лицо сына, он начал вещать, и слова сами собой собирались в какую-то историю.

— Далеко-далеко, в стране, где горы касаются облаков, жил волк. Он был очень сильным и гордым, и сердце его было высечено из самого твёрдого гранита. Он верил, что его задача — охранять свой сад и никогда не показывать слабости. Он думал, что если он станет мягким, то не сможет защитить тех, кто ему дорог.

Такеру сделал паузу, его голос стал ниже и мягче.

— Однажды волк оказался в другом саду, незнакомом и туманном. Там было много других зверей, но волк держался в стороне. Присматривался. Пока однажды он не увидел птицу с крыльями цвета радуги. Она не пела громких песен, она просто молча сидела на ветке. Птичка была такой спокойной, что волк впервые за много лет перестал смотреть на кого-то с подозрением. Он вдруг понял, что в её тишине больше силы, чем в его гордости...

Шохей уже дышал ровно и глубоко. Он уснул под этот монотонный, почти гипнотический рассказ. Такеру ещё несколько минут сидел в темноте, осознавая, что только что в иносказательной форме признался самому себе в чём-то важном. Птица с крыльями цвета радуги... Образ женщины, такой немногословной и спокойной, невольно вплёлся в его импровизацию. Он встал, стараясь не скрипнуть половицей. Наклонившись, мужчина бережно, почти невесомо, поправил одеяло Шохея, стараясь не потревожить его сон. Осторожным и почти невесомым движением руки, коснулся переключателя на ночнике, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Выйдя в прихожую, Такеру остановился. Его взгляд упал на ровный ряд обуви. В стороне, отдельно от его туфель и детских кроссовок Шохея, стояли мужские домашние тапочки. Идеально чистые. Нетронутые. Такеру тяжело, со свистом выдохнул, и этот звук в тихой прихожей прозвучал как стон отчаяния. Ощущение холодного камня в груди, о котором он только что рассказывал сыну, вернулось с новой силой. Мужчина развернулся и направился на кухню. Ему нужно было выпить чаю и прийти в себя, прежде чем завтра снова надеть маску «жёсткого доминатора» перед подчинёнными.