Мика Танака – По вашему расписанию (страница 4)

Однако, несмотря на всё, она не могла не заметить, что Такеру Онда был совсем не похож на других начальников, с которыми ей приходилось работать ещё до Яночки Петровны. Он был холоден, да, но в его холодности была какая-то честность. Он не улыбался фальшиво, не говорил пустых слов. Говорил то, что думал, и ожидал результатов. Справедливо.

Ольга уважала это качество в людях.

ГЛАВА IV

В это же самое время в Александринке, молодой японец Рёма (или Рома, как его окрестили здесь) сидел в глубине тёмного зала, подальше ото всех. На нём была черная толстовка, капюшон скрывал лицо, но не мог скрыть ауру ледяного презрения, которую он излучал. Сидел и тихонько хрумкал заказанными с Озона «Pocky».

К переезду в Петербург он готовился давно. Исправно изучал русский язык, не пропуская ни одного занятия вопреки надвигающимся экзаменам. Он прилетел в северную столицу сразу же, как только получил аттестат. Прибыл с одним рюкзаком, в котором лежал дорогой ноутбук и минимум вещей. К чему лишний хлам, если есть деньги и возможность начать жизнь с чистого листа? С обновками. Жил в недешёвой новостройке Московского района. Поступил в Герцена, удалённо подрабатывал фрилансером время от времени. Именно тогда он отточил свой русский язык до идеала — не по учебникам, а из споров в чатах и общения с однокурсниками. Будучи парнем смышлёным от рождения, он довольно быстро стал «своим». Это наложило отпечаток на все те курсы, что он посещал в Японии: он говорит правильно, но иногда использовал странный сленг или слишком прямолинейные обороты. И в общей картине, он производил впечатление токсичного интеллигента.

Рёма смотрел на сцену, где ненавистная им чудачка Вика, размахивая руками, пыталась доказать руководительнице, что её героиня не может просто так поощрять одиночество подруги.

— Это нелогично! — кричала она. — Она же петербурженка, а не тряпка! С душой она! Ну как она оставит свою подругу сидеть в одиночестве, а та с ничего должна будет принять решение, что пора бы в люди выйти? Тогда зачем вообще нужны друзья в этом сюжете?

Рёма усмехнулся, не снимая капюшона.

«Опять эти русские страсти из ничего», — подумал он.

Его раздражало в Вике всё: от розового шарфика до привычки громко смеяться над собственными шутками. Но когда Таисия Юрьевна, уставшая спорить с неугомонной актрисой второго плана, утончённая и строгая, посмотрела прямо на него, Рёма невольно выпрямился.

— Рома, на сцену, — скомандовала Таисия. — Давай попробуем сцену ссоры. Итак! Друг жениха должен успокоить подругу невесты. Пробуем! И, пожалуйста, добавь в голос хоть каплю жизни. А то у меня иногда чувство, что ты нам читаешь инструктаж по безопасности.

Вика обернулась и ехидно прищурилась:

— Осторожно, Таисия Юрьевна, от его «жизни» в зале могут батареи заледенеть.

Рёма медленно поднялся, чеканя шаг. Внутри него кипело раздражение, которое в Японии он бы подавил поклоном, но здесь, в Петербурге, оно трансформировалось в холодную ярость. Парень подошёл к Вике вплотную, так что она была вынуждена задрать голову.

— Начнём? — коротко бросил он.

Слова Рёмы разрезали тишину репетиционного зала, как скальпель. Таисия Юрьевна, волевая женщина с дорогой шалью на плечах, вздрогнула, не зная, то ли восхищаться этим иностранцем, то ли побаиваться его непредсказуемости. В зале повисла та самая пауза, которую Чехов бы назвал «напряжённой», но здесь она была заряжена чистой яростью. Рёма стоял на краю сцены, засунув руки в карманы толстовки. Его лицо оставалось бесстрастным, как театральная маска. Но в глазах горел холодный огонёк интеллектуального превосходства. И так было во всём. Его либо ненавидели, либо завороженно слушали и признавали за ним право на абсолютное лидерство.

Когда Вика начала читать свой текст, Рёма лишь слегка склонил голову набок, наблюдая за ней. Ему нравилось доводить ситуацию до абсурда. В его понимании искусство, как и идеальная схема, выстроенная системой, не терпело лишнего «шума». А Вика сейчас была ходячим системным сбоем, который мешал ему наслаждаться процессом. Спасало лишь то, что в главной роли была Ксюша. Девушка, с которой Рёма продолжительное время встречался. Официально у них не было отношений, но каждый знал, что они уходят вместе. Он украдкой глянул на неё. Эффектная блондинка стояла возле портьеры и поправляла причёску, смотрясь в экран гаджета. Она заметила взгляд японца на себе и игриво закусила губу. Однозначно, приглашение, которое он обязан будет принять после репетиции.

— Ты не должна быть одна! Это измена себе! Измена закону мироздания! — пыталась входить в роль Вика, абсолютно игнорируя наличие Рёмы на сцене.

Таисия продолжала настаивать, что даже при самой железной логике, она не будет вносить изменения в сценарий. Их перепалка привлекла внимание японца. Он сделал шаг в сторону девушки, сокращая дистанцию, и в этом движении было что-то пугающе уверенное. Он был выше, и сейчас, в полумраке сцены, его тень полностью накрыла девушку. Рёма медленно стянул капюшон, открывая лицо с резкими, словно выточенными из слоновой кости чертами. Тёмные глаза смотрели на Вику сверху вниз — не с гневом, а с каким-то исследовательским безразличием, которое раздражало куда сильнее открытой злобы.

— Измена — это пафосное и ненужное слово, — произнёс он низким, ровным голосом, в котором русский текст звучал удивительно веско. — Твоя героиня не «тряпка», Воскресенская. Она просто умеет считать убытки. Но если тебе так хочется драмы...

Он сделал ещё полшага вперёд, так что между ними не осталось ни сантиметра.

— Давай. Покажи мне эту твою «петербургскую душу», которая важнее логики.

Он замер, ожидая её реплики, и краем глаза заметил, как Ксюша у портьеры перестала поправлять прическу и заинтригованно уставилась на них. Рёма почувствовал прилив холодного азарта. Ему хотелось не просто сыграть сцену, а заставить эту девчонку с розовым шарфом подавиться своим сарказмом и таким отчаянным желанием выделиться из толпы. Для него она ничего из себя толком не представляла. Так... один сплошной комок нервов.

— Давай заново, — бросил он, сузив глаза. — Я слушаю твоё «ты не должна быть одна».

— Да что ты себе позволяешь?!

Ритмичные удары её пальца в его грудь отдавались в ушах Рёмы как сбои в идеально отлаженном механизме. Каждый раз, когда её палец касался плотной ткани его толстовки, он чувствовал, как внутри закипает нечто, что уже невозможно было подавить простым японским самообладанием. Это не было частью сценария. Это была стихия, которая беспардонно врывалась в его личное пространство, нарушая все границы и протоколы.

— Логика?! — голос Вики сорвался на высокую ноту, которая, казалось, заставила задрожать хрустальные подвески на старых театральных люстрах. — Ты говоришь о логике, стоя на сцене? Да ты вообще живой или тебя в этом твоём Токио на заводе по сборке калькуляторов собирали?

Рёма не отступил ни на сантиметр. Напротив, он подался вперёд, так что её очередной тычок пришёлся в уже напряженную, как стальная пластина, грудную клетку. Его глаза, обычно пустые и холодные, внезапно вспыхнули тёмным, опасным пламенем.

— Убери руки, — процедил он, и его голос больше не напоминал «сдержанность интеллигента».

Теперь это был скрежет металла по стеклу.

— Твоя экспрессия — это лишь прикрытие для бездарности, Воскресенская. Ты не можешь сыграть глубину, поэтому просто кричишь и размахиваешь руками, как базарная торговка. Тебе не в Александринке выступать, а на вокзале семечками торговать.

— Что?! — Вика задохнулась от возмущения, и её лицо начало покрываться красными пятнами. — Ах ты, высокомерный придурок! Твоя «логика» — это просто красивое прикрытие твоей собственной пустоты! Ты боишься почувствовать хоть что-то, кроме собственного превосходства!

— Я чувствую только раздражение от того, что вынужден тратить время на твои истерики! — Рёма уже не сдерживался, его голос гремел на весь пустой зал, перекрывая даже шум дождя за окнами. — Ты хочешь «души»? Ты хочешь, чтобы я на тебя посмотрел? Смотри! Вот он я! И я вижу перед собой только избалованную девчонку, которая думает, что если она громко кричит, мир должен упасть к её ногам!

В зале воцарилась гробовая тишина. Актёры массовки и стафф замерли. Ксюша у портьеры продолжала заинтересованно наблюдать, а Таисия Юрьевна, вместо того чтобы остановить этот балаган, лишь подалась вперёд, зацепившись взглядом за эту пару. Между ними в воздухе буквально искрило — это была не просто ссора, это была война двух миров, которые наконец-то столкнулись лоб в лоб. Рёма тяжело дышал. Он стоял так близко к Вике, что видел отражение собственной ярости в её расширенных зрачках.

Звонкий хлопок от унизительной пощёчины разрезал тишину зала, словно выстрел. Голова Рёмы дернулась в сторону, прядь тёмных волос упала на лоб, закрывая глаза. На несколько секунд время в Александринке замерло: актёры перестали шептаться, а Таисия Юрьевна даже забыла поправить свою шаль, застыв с приоткрытым ртом. Вика стояла перед ним, тяжело дыша, её ладонь всё еще горела после удара. Она смотрела в упор, сузив глаза, а её плотно сжатые губы превратились в тонкую линию. Это был вызов — открытый, дерзкий, не терпящий возражений. Рёма медленно, пугающе плавно повернул голову обратно. На его бледной щеке уже проступал отчётливый красный след, но в его взгляде не было ни капли обиды. Напротив, это стало вызовом для него. Он не ударил в ответ, не закричал. Вместо этого он медленно поднял руку и прижал её к груди — именно туда, куда Вика недавно тыкала пальцем, — словно проверяя, не пробила ли она в нём брешь. И тут его губы разошлись в улыбке. Это не была добрая или извиняющаяся улыбка. Это был оскал «ледяного принца», который вдруг почувствовал вкус азарта. Он притянул её к себе за ткань шарфика, чем вызвал плохо скрываемое недоумение.