Мика Ртуть – Сердце убийцы (страница 42)
— Хисс услышал. Ваш заказ принят к исполнению.
Попрощавшись с Мастером коротким кивком, заказчик удалился в полной уверенности, что головы обоих Герашанов у него в кармане. А Диего снова глянул в Книгу Теней.
Запись, появившаяся там, ничем не отличалась от обычных, кроме одного: имени исполнителя. По традиции, заказы поручаются членам ячейки того города, где заказ сделан. Кроме исключительных случаев — вроде отсутствия подходящих специалистов. Данный же случай был не просто исключительным. На памяти Диего бие Морелле — единственным.
Потому что исполнителя назвал сам Темный Брат, и воля его означала для умеющих сложить два и два очень многое. В частности, что Ему плевать, как ткачи трактуют букву закона, и не плевать, если нарушают его дух. А также, что для донесения своего неравнодушия Он с легкостью использует все ту же букву закона.
Мастер Ткач Кардалоны, бие Вальдос, посмевший принять заказ на принца Каетано — вот чье имя значилось в Книге Теней. Там не было написано, что это последнее дело бие Вальдоса, и не было написано, где следует похоронить самонадеянного глупца. Так же там не было написано, что Темному Брату не угодна смерть капитана Герашана и его ирийской супруги. Однако Диего прекрасно прочитал это между строк. И даже осмелился подумать: Отец мой и Господин, прошу тебя, позволь Себастьяно остаться в живых!
Теплое прикосновение Тьмы Мастер воспринял с благодарность. Брат позволил ему надеяться.
Интермедия
До конца путешествия, а возможно и жизни, оставались сутки.
За те полтора месяца дороги Дайм успел тысячу раз проклясть обещание, данное Ци Вею: присмотреть за караваном лично и лично же вручить все подарки. Впрочем, ничего изменить было нельзя — и поэтому Дайм просто старался наслаждаться тем, что имеет.
Душистым воздухом, звездным небом над головой, протяжными песнями караванщиков, благодарностью жителей тех племен, сел и городков, которые проходил караван: светлый целитель нужен всегда. И хорошей компанией — тоже наслаждаться. С ними увязалась девчонка, светлая шера-терц. Она лечила местных в крохотной горной деревушке, где драконья кровь — легенда, а шеру зовут ведьмой и подозревают в общении с нечистой силой.
Разумеется, Дайм рассказал девочке о Магадемии, объяснил ей кое-какие основы, и с удовольствием провел бы с ней ночь-другую…
Именно тогда и обнаружился сюрприз.
Снятая Драконом печать вернулась.
Первый же поцелуй — и Дайма словно жидким металлом облили.
Пришлось корректировать девочке память, чтобы не задавала лишних вопросов. И снова оставаться наедине со снами. Горячими, волшебными снами, из которых он помнил только, что был не один — и ему было хорошо. Очень. Вот только с кем он был в этих снах, с Шуалейдой, Бастерхази или обоими, он бы не сказал при всем желании.
Впрочем, и желания особого не было. Потому что даже думать о них было больно. По-разному. Мысли о Шуалейде приносили обжигающий стыд пополам с благодарностью и надеждой. Что она дождется. Не забудет. И не возненавидит его за ту жертву, которую принесла ради любви. Жертвы ради любви тем и опасны, что убивают саму любовь, превращая в зависимость. Оставалось лишь надеяться, что Шуалейда — умная девочка и не позволит этому яду себя отравить.
Если бы Дайм мог с ней связаться! Любым способом! Но — нет. Зеркало показывало любую местность, любого человека, но только не Риль Суардис! Дайм пытался застать Шу в другом месте, но ему до сих пор ни разу это не удалось. То ли невезение, то ли напутствие Алого: поговори с ней при личной встрече. Пожелания Драконов, они не просто пожелания…
На письма Шуалейда тоже не отвечала. Хотелось бы думать, что они до нее не добирались, что все двадцать птиц потерялись в дороге, были сбиты охотниками или съедены хищниками. Даже степной орлан с размахом крыльев в семь локтей, пойманный и зачарованный на восточной окраине степей Тмерла-хен.
Иногда, чтобы не сойти с ума, стоит верить в лучшее и плевать на логику.
С Герашаном было все то же самое. Ни зеркальной связи, ни ответных писем.
Потеряв надежду на ответ, Дайм решился даже связаться с Бастерхази, ведь прозеркалить ему вышло даже из Хмирны.
Это было огромной ошибкой.
Вообще вспоминать о нем было ошибкой.
Дайм совершенно не был готов к той боли, которая на него обрушилась.
Все то, что он испытал на эшафоте, когда кнут рвал его плоть, лишая дара вместе с кровью. Все то отчаяние, тот страх и беспомощность — только в концентрированном, выдержанном виде. Экстракт. Настоянный на предательстве и, чтобы было самым невыносимым — на мучительно-сладком, сумасшедшем удовольствии, в которое превращал его боль темный шер Бастерхази.
Одна лишь мысль о темном шере вызывала всю гамму чувств. А чтобы мало не показалось, тут же вылезали стигматы. Сорок шесть рваных ран от кнута.
Поэтому Дайм запретил себе даже намек на мысль: поговорить с Бастерхази.
И поэтому он никогда, никогда не вспоминал, что же видел во сне. С кем ему было хорошо. С кем его душа пела, и мир казался прекрасным и совершенным, и даже самый пасмурный день сиял…
Никогда раньше Дайм не испытывал такого настойчивого желания уснуть пораньше и проснуться попозже. Глупо, конечно. Бегство в грезы никогда и никого не делало счастливым по-настоящему. Но искушение, Хиссово искушение, манящее то сине-лиловыми всполохами грозы, то ало-золотыми языками пламени, всегда было где-то рядом. Только руку протяни.
И чем больше хотелось уснуть и не просыпаться, тем упорнее Дайм заставлял себя вытаскивать крупицы болезненных воспоминаний, рассматривать их, принимать как есть — и лишать силы. А заодно восстанавливать аналитическую память о темном шере. Буквально латать дыры в собственном разуме. Есть плюсы в том, чтобы быть дипломированным менталистом. А уж как Дайм был благодарен шеру Майнеру, у которого четыре года проходил углубленный спецкурс психокоррекции! Применять все это на себе было несравненно сложнее, чем на ком-то другом, но главное, что получалось. Сейчас уже Дайм мог думать о Бастерхази минуту с четвертью, прежде чем в глазах потемнеет от боли.
Вот и сейчас — он даже произнес его имя. Вслух.
— Роне, — шепнул Дайм в звездное небо, и теплый ветер, пахнущий лавандой и совсем чуть раскаленным металлом и дымом, шепнул в ответ:
«Мой светлый шер».
Минута. Все, хватит. Минута почти удовольствия. Может быть, ее хватит, чтобы написать темному шеру и отправить письмо?
Дайм расслабился, пропуская волну боли через себя, и пропел умну отрешения:
— Ум-м-м насон-н-н-н…
Скручивающая мышцы и нервы судорога отступила. Недалеко и ненадолго, но это неважно. Завтра он будет в Метрополии. И либо все его проблемы и метания закончатся вместе с жизнью, либо он найдет шера Майнера и выпросит хотя бы один сеанс психокоррекции. Пусть не вылечить боль, но хотя бы облегчить.
Иногда достаточно просто надежды.
Иногда надежда — это на самом деле все, что нужно, чтобы жить.
Звездное небо отражалось в озере, и казалось, что они где-то посреди звезд.
Роне, Дайм и тишина.
Спокойное, уютное молчание. Тепло дружеского плеча рядом. Едва слышное дыхание. Биение двух сердец в такт.
Счастье.
Как мало, оказывается, для него нужно.
Просто сидеть вот так вдвоем, смотреть на зеленую комету, волочащую за собой мохнатый мерцающий хвост. И знать, что все будет хорошо. Для них двоих — будет. Когда-нибудь. Где-нибудь. На самом деле неважно, где и когда, потому что на самом деле это везде и всегда. С ним. С ними обоими. В сердце и дыхании, в каждом взгляде на небо, в каждом слове, в каждой улыбке…
Прав был Дайм. Бездны — нет, если она на двоих. И смерти нет, только недолгая пауза перед новой встречей.
Даже не так важно, что встреча эта во сне. Вот как сейчас. И неважно, что утром оба забудут, о чем молчали сейчас. Потому что завтра будет новый сон. Почти новая жизнь. И можно будет снова промолчать:
«Мой свет, я люблю тебя».
Можно будет не услышать в ответ слов:
«И я люблю тебя, мой темный шер».
«Ты же знаешь, я жду тебя. Дождусь тебя. Где угодно, когда угодно. Ты же знаешь, если ты позовешь, я приду. Хоть на обратную сторону Тверди».
«Я знаю, Роне. И ты знаешь, что я уже с тобой. Всегда. Даже когда на другом конце Тверди».
Ни к чему говорить это вслух. Достаточно просто сидеть рядом и смотреть на падающие звезды — как они срываются и летят вниз, рассыпая искры, а звезды внизу, в озере — несутся вверх, им навстречу. И в миг, когда они встречаются, вся озерная долина озаряется неправдоподобно ярким, без теней, светом. Таким, что можно различить каждый волосок на коже, каждую морщинку, каждую золотую крапинку в колдовских бирюзовых глазах…
«Это тебе, мой свет». — Роне протягивает в ладони упавшую звезду. Она алая, и голубая, и фиолетовая, и золотая, как истинная любовь. Она бьется и трепещет, как пойманная рыбка, и звенит — нежно, хрустально.
А в ладонях Дайма откликается таким же хрустальным звоном другая звезда: бирюза и перламутр, сирень и золото, волшебное золото. И если соединить ладони, дать звездам коснуться друг друга…
Взрыв.
Свет.
Счастье.
И долго-долго над горным озером тают отблески небесного сияния: алые и бирюзовые, ониксовые и перламутровые, лазурные и лавандовые. Тают вместе с прозрачной мелодией, парящей над пустым причалом.