Мика Эль – Цена выбора (страница 9)

Бернард подходит ближе. Смотрит на парня, потом на эльфийку. В голове у него что-то щёлкает — я много раз видел этот взгляд. Он что-то задумал.

— Погоди, — говорит он Лысому. — Он на эльфийском говорит. С ней.

— Ну и что?

— А то, что он может пригодиться. Наша-то не лопочет.

Бернард берёт парня за подбородок, заставляет поднять голову. Тот не сопротивляется — только сглатывает.

— Доходяга, — говорит Бернард. — Но полезен можешь быть. Её научишь нормальному языку. Понял?

Мальчишка кивает. Часто, испуганно. Молчит.

— Не сделаешь — выпотрошим и бросим в следующей канаве.

Бернард отпускает подбородок.

— Лысый, привяжи их вместе. Пусть учится, пока жив.

Лысый плюёт, но лезвие убирает. Я смотрю на эльфийку. Она сидит, отвернувшись к стене. Плечи напряжены.

Я не знаю, о чём она думает. Не знаю, что сказал ей этот парень. Но я знаю, что она его понимает.

Глава 9. Полукровка.

АМБАР, НОЧЬ

Его привязали к той же балке, что и меня. В полутора шагах. Достаточно близко, чтобы я чувствовала его запах — болезнь, голод, страх. И достаточно далеко, чтобы я не могла до него дотянуться.

Охотники расходятся. Лысый, прежде чем уйти, пинает мальчишку — не сильно, так, для острастки. Что-то говорит — я не понимаю слов, но тон не требует перевода. Тот не вскрикивает. Даже не вздрагивает. Только сжимается, подтягивает колени к груди, становится меньше, незаметнее. Я смотрю на него. Он не поднимает головы.

---

Внутри у меня всё обрывается. А потом — сжимается в тугой, холодный ком.

Я смотрю на него и чувствую, как что-то поднимается из глубины. Тошнотворное, липкое. То, чему меня учили с детства.

Позор рода. Предательство крови. Нельзя ложиться под врага.

Я никогда не видела полукровку вживую. Только слышала рассказы. Старшие говорили о них с таким лицом, будто жуют что-то горькое. Я представляла их чудовищами — уродливыми, страшными, полуэльфами-полузверями.

А теперь смотрю на него.

Он тощий. До прозрачности. Под грязной кожей проступают рёбра. Глаза светлые, почти золотые — совсем не такие, как у людей. А уши уши как у нас, только чуть короче, чуть круглее. Он похож на нас. И не похож одновременно. И от этого тошнотворное чувство в груди становится ещё сильнее.

«Да, —что-то внутри хочет сказать. — Ты — позор. Ты — напоминание о том, что одна из нас легла под врага».

Но я смотрю на его руки. Худые, в царапинах, с обломанными ногтями. На его шею — следы старой верёвки. Он уже был в плену. Сбежал. И вот опять. Он ничей.

---

— Как тебя зовут? — спрашиваю я. Голос сухой, ровный. Я не хочу, чтобы он слышал в нём что-то, чего там нет.

Он молчит. Долго. Смотрит в пол, на солому, на свои босые грязные ноги. Я уже думаю, что он не ответит.

— Кир, — бросает он наконец. Коротко, как плевок. — А тебе какое дело?

Я не отвечаю. Он поднимает голову, смотрит на меня в первый раз. В упор. Не испуганно — оценивающе. Как зверёк, который проверяет, опасен ли тот, кто смотрит на него.

— Ты тоже рабыня? — спрашивает он. Голос тихий, хриплый. Ни страха, ни надежды. Просто вопрос.

— Да, — говорю я.

Он усмехается. Криво, одними уголками губ.

— Ну и повезло нам обоим. Тебя продадут. Меня, наверное, тоже. Или убьют.

Он отворачивается. Снова смотрит в пол.

---

Ночь. Охотники спят. Кто-то храпит, кто-то бормочет во сне. Весёлый в карауле — я слышу, как он напевает что-то себе под нос у входа.

Кир не спит. Я слышу его дыхание — ровное, но слишком частое для спящего.

— Ты долго был в плену? — спрашиваю я.

— Не твоё дело.

— Может, и моё. Нас привязали к одной балке.

Он молчит. Я чувствую, как он смотрит на меня в темноте — два золотых огонька.

— Два года, — говорит он наконец. — Я сбежал. Думал, что далеко уйду. Не ушёл.

— Куда ты шёл?

— К эльфам. Думал, примут. Я же — он запинается, трогает свои уши. — Половина моя от них. Думал, может, посмотрят на

Он замолкает. Я слышу, как он сглатывает.

Он не плачет. Голос ровный, сухой. Просто рассказывает факты. Будто это случилось не с ним.

---

— Ты знаешь их язык? — спрашиваю я.

— Немного. Достаточно, чтобы понимать, когда меня собираются ударить. И когда хотят, чтобы я сделал что-то полезное.

— Меня заставят учить. Они хотят, чтобы я говорила как человек.

Он усмехается.

— Значит, будешь учить. Как я.

— Ты умеешь говорить на эльфийском.

— Умею. Меня мать учила. Пока жива была.

Он замолкает. Я не спрашиваю, что с ней случилось. Я знаю или могу догадаться.

— Если я научу тебя, — говорит он, — они меня не убьют. Пока я полезен. А когда ты выучишь — может быть, убьют. Или продадут. Или выкинут.

Он говорит это спокойно. Будто уже смирился.

— Ты поэтому согласился?

— А у меня есть выбор? — он поворачивается ко мне. В темноте его лица почти не видно, только глаза. — Тебя спросили, хочешь ли ты в рабство? Меня — хочешь ли ты учить её? Нас не спрашивают. Нам приказывают.

Он отворачивается.

— Завтра начнём. Слово «хлеб». Потом «вода». Потом «есть». Достаточно, чтобы не сдохнуть.

Он замолкает. Я слышу, как он ложится на солому, поджимает колени к груди.

— Спокойной ночи, — шепчу я.

---