Мика Эль – Цена выбора (страница 10)

Утром, когда охотники собираются в дорогу, Лысый отвязывает его от балки и пристёгивает к моей верёвке. Теперь мы связаны вместе.

Кир не смотрит на меня. Смотрит под ноги, на землю.

— Идём, — говорит кто-то из охотников. Я не понимаю, но Кир дёргает верёвку.

— Он сказал «трогаемся», — бросает он через плечо. — Идём, пока не ударили.

Мы идём. Он впереди, я за ним. Верёвка между нами натянута. Он не оборачивается. Я смотрю ему в спину — худую, с выступающими лопатками, в рваной рубахе, сквозь которую видно серую, грязную кожу.

Охотники перевязывают нас по-другому. Теперь мы сидим на одной верёвке. Я чувствую каждый его шаг, когда нас ведут дальше. Он не отстаёт. Не жалуется.

По ночам он спит отдельно. Сворачивается в комок, поджав колени к груди, и сжимается при каждом шорохе. Я вижу, как он вздрагивает во сне. Как сжимаются его кулаки.

Я не трогаю его. Не успокаиваю. Он не позволит.

Глава 10. Сон.

Лес пахнет мёдом и хвоей. Этот запах я помню лучше всего — он въелся в мою кожу, в каждую клетку памяти. Солнце пробивается сквозь густые кроны, ложится на мох золотыми пятнами, скользит по стволам, зажигает в каплях росы маленькие радуги. Где-то вдалеке поёт птица — ей отвечает другая, третья, и их голоса переплетаются с шорохом листвы и журчанием невидимого ручья.

Я маленькая.

Я чувствую это по тому, как высоко надо мной раскинулись ветки, как тяжело свисают с них лишайники, как далеко до земли, когда я смотрю вниз со старого пня. Мои ноги босые — я помню, как трава щекочет ступни, как тёплая земля принимает каждый мой шаг. На мне длинная рубаха, выцветшая, с заплаткой на локте — мать говорила, что скоро сошьёт новую, но всё как-то не находила времени.

— Смотри, — говорит мать.

Она сидит на корточках у большого куста, раздвигает ветки, показывая мне маленькие серебристые листья, похожие на монетки. Её волосы — серебряные в этом свете — падают на плечи, касаются земли. Она пахнет цветами и дымом, и я вдыхаю этот запах.

— Это илан, — говорит она. — Отвар из этих листьев снимает жар. Если кто заболеет — запомни.

— Запомню, — отвечаю я, хотя уже смотрю на бабочку, севшую на соседний цветок.

— Ты слушаешь?

— Слушаю, — вру я, и она вздыхает, но беззлобно.

— Ладно. Пойдём дальше.

Мы идём по тропинке, которую я знаю с рождения. Каждый камень, каждое дерево здесь мне знакомо. Я могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами — и не споткнуться.

— А это? — спрашиваю я, показывая на высокий стебель с жёлтыми цветами.

— Это аэль. Корень помогает от боли в животе. Но если перепутать с аэль-тенис — можно отравиться.

— А как их отличить?

— У аэля листья острые, как иглы. А у аэль-тенис — круглые. Запомнила?

Я киваю, хотя уже не уверена, что запомню. Их так много — трав, цветов, корней. Мать знает всё. Мне кажется, она знает всё на свете.

— А эта? — я тянусь к синему цветку, похожему на маленький колокольчик.

— Не трогай, — мать перехватывает мою руку. — Это сон-трава. Если съесть — уснёшь на три дня. А если слишком много — не проснёшься никогда.

Я отдёргиваю руку и прячу её за спину, будто цветок может укусить.

— А зачем тогда она нужна, если она ядовитая?

— Лекарство и яд — одно и то же, — говорит мать. — Всё зависит от того, сколько взять. Одну щепотку — спасёшь. Две — убьёшь.

Я смотрю на синий цветок. Он красивый. И опасный. Как много в этом лесу красивого и опасного.

— Мам, а ты ты всегда будешь меня учить? — спрашиваю я.

Она останавливается. Смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Может быть, грусть. Может быть, то, что она знает то, чего ещё не знаю я.

— Я научу тебя всему, что знаю сама, — говорит она, наконец.

— А если я не запомню?

— Запомнишь, — она гладит меня по голове, и я чувствую тепло её ладони.

Я хочу спросить, почему она так уверена. Хочу сказать, что я не сильная, что я боюсь, что я ещё маленькая. Но она уже идёт дальше, показывая на новый куст, и я бегу за ней, потому что не хочу оставаться одна даже на минуту. --

Я открываю глаза.

Сон уходит, тает, как утренний туман, оставляя после себя только пустоту и горький привкус во рту. Холод. Верёвки на запястьях. А рядом — кашель.

Тихий, надрывный, какой-то нечеловечески глухой. Кир сидит, привалившись к балке, и дышит так, будто каждым вздохом перетирает внутри себя мелкое стекло. Он кашляет в кулак — беззвучно, стараясь не привлекать внимания. Но я слышу. В тишине амбара этот звук кажется оглушительным.

Я смотрю на него. На его худые плечи, которые трясутся при каждом выдохе. На его лицо — бледное, осунувшееся, с лихорадочным румянцем на щеках.

Я знаю лечебные травы. Я помню, где они растут — в тени старых дубов, у ручьёв, на северных склонах холмов. Я знаю, когда их собирать, как сушить, как заваривать. Я помню каждое слово матери. Но эти травы — там. В моём лесу. За много дней пути отсюда.

А здесь — пустые поля, чужие деревни, незнакомая земля. Здесь всё другое — ветер, запахи, растения. Я не знаю, что здесь растёт. Я не знаю, что можно использовать, а что убьёт. И даже если бы я нашла нужную траву — у меня нет огня. Нет посуды. Нет доступа. Моё знание бесполезно. Я не могу вылечить его. Не могу помочь даже себе. Не могу ничего.

Кир закашливается снова — на этот раз громче, и я вижу, как он зажимает рот обеими руками, чтобы не разбудить их. Его глаза блестят в темноте — не то от слёз, не то от лихорадочного жара.

Я сжимаю кулаки. Вспоминаю её голос. Её пальцы, перебирающие серебристые листья. Её улыбку. Мать говорила: «Знание — это сила». Она не говорила, что знание может быть бесполезным. Что бывают места, где твоя сила ничего не значит.

Я отворачиваюсь к стене. Но кашель всё равно слышу

Глава 11. Уроки.

Нас помещают в пустой амбар на краю деревни. Киру разрешают быть со мной — он теперь официально «переводчик» и «учитель». Лысый кривится, но Главный сказал — и точка. Вечером, когда отряд уходит договариваться о припасах, мы остаёмся одни. Тишина. Только сено шуршит под ветром где-то в щелях, да где-то далеко лает собака.

Я сижу на соломе, прислонившись к балке. Кир устроился напротив, поджав босые ноги. Он смотрит на меня несколько секунд — оценивает, решает, с чего начать.

— Слушай, — говорит он на эльфийском. — Я буду говорить слова на их языке. Ты Запоминаешь. Потом скажу, что они значат.

— Хорошо.

Он кивает. Отворачивается, смотрит в щель между досок, будто собирается с мыслями. Потом поворачивается обратно.

«Иди». Если услышишь — вставай и иди. Не раздумывай. Показывает рукой вперёд, резко.

— Иди.

— «Стой». — Он поднимает ладонь, как преграждает дорогу.

— Стой.

— Тихо. — шепчет он, прикладывая палец к губам.

Я тоже перехожу на шёпот:

— Тихо.

— Не шёпотом, — он качает головой. — Слово не обязательно тихое. Его можно крикнуть. Вот так: «Тихо!»

Он произносит это громко, и я вздрагиваю от неожиданности. Потом повторяю — уже нормальным голосом. Получается резко, почти сердито. Кир кивает. Никакой улыбки.

— Теперь «помоги», — говорит он. И вдруг лицо его становится серьёзным, даже суровым. — Это самое важное слово. Запомни его.

— Помоги, — повторяю я.

— Нет. — Он качает головой. — Ты тихо. А надо громко.

Он смотрит на меня выжидающе. Я повторяю громче.