Мика Эль – Цена выбора (страница 8)

— Близко, — шепчу я.

Лысый достаёт силки. Весёлый поднимает фонарь.

А потом я замечаю, как маленькая тень метнулась между плитами.

— Вон он! — орёт Лысый.

Мальчишка срывается с места. Бежит — не оглядываясь, петляя между могилами, перепрыгивая через покосившиеся кресты. Быстро. Как заяц от гончих. Как тот, кто знает, что за ним пришли.

Лысый бросается вперёд, я — наперерез. Весёлый светит фонарём, но мальчишка уже за плитой, уже у старого склепа. Он ныряет в маленький, узкий лаз.

— В нору, как крыса поганая, — рычит Лысый, подбегая. Пытается пролезть следом — застревает, матерится. — Не пролезу!

Я обхожу склеп. Ещё один лаз — с другой стороны, маленький, заросший бурьяном. Тоже не пролезть.

— Значит, выкуривать, — скалится Лысый.

Весёлый уже скидывает мешок. Достаёт куль из грубой ткани — тёмный, промасленный, перевязанный бечёвкой, воняющий серой.

— Не жалко? — спрашивает Лысый. — На одного тратить?

— Да окупится, поди.

Весёлый поджигает фитиль. Куль шипит, из него валит густой жёлто-серый дым — тяжёлый, едкий. Он зашвыривает его в лаз.

Дым лезет наружу. Мы отступаем. Я зажимаю рот рукавом, глаза слезятся. Лысый ругается, отплёвывается.

Изнутри доносится кашель. Глухой, хриплый, сдавленный. Потом — тишина.

— Затих, — говорит Весёлый.

— Жди, — говорю я.

И он вылезает. Не из того лаза — из другого, маленького, заросшего бурьяном, прикрытого старой плитой. Мальчишка вываливается наружу, как выпадают из норы перепуганные зверьки. Не бежит — падает. Катается по земле, хватает ртом воздух. Лицо красное, опухшее, мокрое от слёз. Глаза ничего не видят. Пытается ползти прочь от нас. Но сил нет. Проползает несколько локтей и замирает.

Лысый подходит первым. Хватает его за шкирку, поднимает. Мальчишка болтается, как тряпичная кукла.

— Попался!

Весёлый подносит фонарь ближе. Свет падает на мальчишку.

Уши — да, заострённые, длиннее человеческих, но не такие, как у эльфов. Короче. Неправильные. Лицо — круглое, человеческое. Скулы мягкие, подбородок тяжёлый. Слишком человеческое для эльфа, слишком эльфийское для человека.

Ни то. Ни сё.

— Твою ж мать, — выдыхает Лысый. — Да он полукровка.

Весёлый опускает фонарь ниже, светит в лицо. Мальчишка щурится, отворачивается. Грязный, худой — рёбра видно сквозь рваную рубаху. На щеках — ссадины, засохшая кровь. Под глазами — чёрные круги. Губы потрескались. Он болен. Или просто голодал неделями.

— Полукровка, — повторяет Лысый. Голос злой, разочарованный. — Эльфа обещали, а нашли поганыша. За такого и двух монет не дадут.

Он бросает его на землю. Мальчишка не поднимается. Лежит, свернувшись клубком, хрипло дышит.

Весёлый подходит ближе, наклоняется. Отгибает грязный воротник. Там — старый, заживший, но явный след. От верёвки. Глубокий рубец, белый на бледной коже.

— Гляди.

Лысый сплёвывает.

— Беглый. Ещё и больной. Тьфу.

Пинает мальчишку носком сапога. Тот не вскрикивает — только сжимается.

— Может, придушим тут? — спрашивает Лысый. — Толку-то. Только время терять.

Я молчу. Смотрю на мальчишку. На его худые руки. На след от верёвки на шее. Почему-то вспоминаются её запястья — такие же отметины.

— Бернард сказал живым, — говорю я. — Живым и притащить. А там он решит.

— Бернард не знал, что это выродок, — огрызается Лысый.

— Сказал живым, — повторяю я. — А если против — сам с ним разбирайся.

Лысый смотрит на меня, хочет что-то сказать, но передумывает. Плюёт ещё раз и отворачивается.

— Вяжи, — говорит он Весёлому.

Мальчишка, оклемавшись, пытается встать — падает. Снова пытается, но ноги не держат.

Я подхватываю его за шкирку, закидываю на плечо. Почти ничего не весит — кости да кожа. Пытается дрыгаться, но быстро затихает. Только дышит хрипло, над самым моим ухом.

Возвращаемся молча. Лысый ругается себе под нос. Весёлый несёт фонарь, смотрит под ноги.

Я несу мальчишку. Он лёгкий. Слишком лёгкий.

---

В амбаре тихо. Новичок дремлет у стены, но, когда мы входим, вскакивает. Здоровяк поднимает голову, смотрит без интереса. Бернард сидит в углу, рядом с эльфийкой.

Она не спит. Смотрит на дверь — и видит нас.

Я перехватываю её взгляд. Секунда. Другая. Потом она смотрит на мою ношу.

Я опускаю добычу на солому. Не бросаю — опускаю. Он не поднимает головы. Только сжимается в комок.

— Полукровка, — говорит Лысый, сплёвывая. — Дохлый, больной. И беглый.

Отгибает воротник, показывает след. Бернард смотрит. Молчит.

— Чего с ним делать?

— Да чего делать — добить, и дело с концом, — Лысый уже тянется за ножом. — Возни с ним больше, чем денег.

— Нет! — вырывается у Новичка.

Все оборачиваются.

— Чего? — Лысый прищуривается.

— Не надо убивать, — Новичок смутился, но не отступил. — Он же мальчишка.

— Маленький? — Лысый скалится. — Ты на рожу его посмотри. Эти гады медленно растут. Он, может, тебя старше.

Новичок краснеет, но молчит.

Я смотрю на мальчишку. Он дрожит. Весь. Мелко, часто. Переводит взгляд с одного лица на другое, и в глазах его — животный страх. Я таких взглядов насмотрелся. У зверей, когда они чувствуют, что выхода нет.

Его взгляд мечется между нами и падает на эльфийку.

Он замирает. Смотрит. Долго. Я вижу, как его глаза расширяются, как он разглядывает её лицо, её волосы, её уши.

Он говорит что-то — слова чужие, гортанные, тягучие. Я не понимаю. Но я вижу, как её лицо меняется. Как расширяются глаза. Как она отстраняется насколько позволяет верёвка.

Мальчишка говорит что-то ещё. Тише. Почти шёпотом. Она молчит. Смотрит на него — странно, будто увидела призрака. Потом отворачивается.

— Ты чего лопочешь? — Лысый трясёт мальчишку. — По-человечески говори!

Тот жмурится, только тяжело дышит.