Мика Эль – Цена выбора (страница 7)
Я успеваю зацепить его ногтями по лицу. Пальцы чувствуют, как лопается кожа, как под ногти затекает тёплая, липкая кровь. Он взвизгивает, хватается за щёку — коротко, испуганно.
Голоса сливаются в один гул. Я не разбираю слов, но чувствую, как меня тянут назад, как чьи-то руки обхватывают за талию, за плечи, за руки. Лысый отшатывается, трогает щёку, смотрит на кровь на пальцах.
И вместо того чтобы взбеситься, он смеётся.
Я не понимаю, что он говорит. Но тон у него весёлый, почти довольный. Он не злится — он рад. Он добился, чего хотел. Спровоцировал меня. Заставил потерять контроль. Доказал, что я — просто дикий зверь, который бросается на людей при первой возможности.
Главный говорит что-то — коротко, резко. Одно слово, которое я уже знаю. «Хватит». Его голос режет воздух, как нож, и Лысый замолкает. Но улыбка не сходит с его лица.
Меня всё ещё держат. Кто-то перехватывает верёвку — я чувствую, как она натягивается, как её наматывают на руку, сокращая расстояние. Тихий. Он не говорит ничего. Не успокаивает. Просто держит, чтобы я не могла кинуться снова. Лицо у него ничего не выражает — только усталость, только привычная, давняя пустота.
Я дрожу. Всё тело трясёт мелкой, противной дрожью, которую я не могу остановить. Зубы стучат. Крик стих, остались только всхлипы, которые я пытаюсь проглотить, но они вырываются снова и снова, сотрясают плечи, разрывают грудь.
— Отпусти, — шепчу я по-эльфийски. Голос чужой, хриплый, сорванный. — Отпусти меня.
Тихий не понимает слов. Но он ослабляет хватку. Медленно, осторожно, готовый перехватить снова, если я кинусь.
Я не кидаюсь. Я стою, тяжело дыша, и смотрю на рассыпанные осколки.
---
Я подхожу к тому месту, где лежат обломки черепа. Опускаюсь на колени. Земля здесь мягче, чем везде, — словно прах тех, кого здесь убили, пропитал её насквозь, сделал податливой, как губка.
Пальцы дрожат, когда я пытаюсь собрать то, что уже нельзя собрать. Острые края режут кожу, оставляют на подушечках тонкие красные линии, но я не замечаю боли. Я просто собираю. Кусочек за кусочком. Осколок за осколком.
Я знаю, что это глупо. Вокруг — тысячи костей. Тысячи черепов, которые никто не хоронил. Тысячи мёртвых, о которых никто не плакал. Но этот растоптали на моих глазах. Потому что он — эльфийский. Потому что я — эльфийка. Потому что хотели сделать мне больно.
Я не могу его бросить. Не могу оставить здесь. Не сегодня.
---
Шорох шагов.
Я поднимаю глаза. Новичок стоит рядом. Он смотрит на меня — быстро, виновато. Потом переводит взгляд на осколки, на мои руки в крови, на землю вокруг.
Он что-то говорит — тихо, почти шёпотом. Я не понимаю слов. Но я вижу, как он снимает рубашку — прямо сейчас, при всех, остаётся в одной нижней, тонкой, застиранной, которая почти просвечивает на свету. Он суёт её мне в руки — быстро, не глядя. Показывает на осколки, потом на рубашку. Делает обёртывающий жест — завяжи, заверни.
Я понимаю, сжимаю ткань. Пахнет мальчишкой — потом, дорожной пылью, костром и ещё чем-то молодым, почти детским. Аккуратно заворачиваю осколки, перевязываю рукавами, затягиваю узлом, чтобы не выпали. Осколки звенят друг о друга сквозь ткань — тихо, едва слышно.
Новичок разворачивается и уходит вперёд, не оглядываясь. Спина у него худая, белая, непривычно беззащитная без одежды. Он не смотрит на меня. Не ждёт благодарности.
Лысый что-то говорит за моей спиной — голос у него насмешливый. Я не понимаю слов, но тон слышу. Он смеётся. Надо мной. Над осколками. Над тем, что я их собираю.
Весёлый фыркает. Здоровяк молчит. Главный говорит что-то короткое — я слышу знакомое слово: «идём». Он не смотрит на меня. Уже развернулся и идёт вперёд, не проверяя, иду ли я следом.
Я встаю. Колени мокрые, на них налипла чёрная, маслянистая земля. Свёрток прижимаю к груди — крепко, почти больно. Осколки звенят в такт моим шагам.
Верёвка натягивается. Тихий дёргает — не сильно, но достаточно, чтобы я сделала шаг. Он не оборачивается. Не смотрит на меня. Просто держит верёвку и идёт вперёд, туда, где Главный уже скрылся за холмом.
Я иду за ним.
Свёрток прижимаю к груди так сильно, что кости врезаются в тело через ткань. Они холодные, острые, они делают мне больно. Но я не могу их бросить. Не сегодня.
Позади остаётся поле битвы. Воздух постепенно меняется — становится легче, чище, и где-то вдалеке снова начинают петь птицы. Жизнь возвращается туда, где её не было двадцать лет.
Я не знаю, что сделаю с этими осколками. Может быть, когда-нибудь закопаю их в лесу, в родной земле. Может быть, буду хранить до конца своих дней. Может быть, они так и останутся лежать в этой рубашке, завязанной узлом, на дне моего мешка, пока я не умру.
Я знаю только одно: я не могла их оставить.
Глава 8. Охота.
Несколько домов вдоль грязной улицы. Покосившийся трактир с выцветшей вывеской. Амбар на окраине. Собаки лают, когда мы проходим — чуют чужих.
Эльфийка плетётся за мной на верёвке. Она уже не сопротивляется. Привыкла — а может, просто устала. Лысый идёт впереди, сплёвывает под ноги, оглядывается. Весёлый насвистывает, разглядывая крестьянок. Те жмутся к стенам, прячут детей.
Мы заходим в амбар.
Пахнет сеном и мышами. Я привязываю эльфийку к балке — не слишком туго. Она садится на солому, поджимает ноги. Не смотрит на меня.
— Сидите здесь, — говорит Бернард. — Я найду старосту.
Лысый возится в углу, ругается. Весёлый садится на бочку, качает ногой — вижу, как ему трудно сидеть без дела. Новичок смотрит на неё круглыми глазами, до сих пор боится, наверное. Здоровяк как всегда молчит — опять о семье думает.
А я чищу арбалет. Не потому, что он грязный — просто рукам нужно дело.
---
К полудню снаружи слышны голоса. Бернард возвращается. Не один — с ним старик в рваном кожухе, с дрожащими руками. Бернард останавливается у входа, жестом подзывает его. Тот мнётся, но подходит. Заглядывает внутрь амбара — и замирает.
Смотрит на эльфийку. Крестится. Отводит взгляд.
— На неё похож?
— Да я его толком не видел. Темно было. Но уши такие же. Длинные. И глаза — огромные, как у кошака.
Лысый в углу оживляется.
— Работенка нам?
— Мелкий, тощий. В сарай по ночам ко мне повадился — я его вилами спугнул. Только уши да глазища и видел.
— Отчего не изловили?
— Дак пытались. И не раз. Он в склепе прячется — мы туда и с факелами, и с верёвками. А он как сквозь землю провалится. Знающие люди говорят — не иначе как нечисть в нём сидит. Мы от греха подальше не лезем.
— Мы не из пугливых, — усмехается Лысый.
Староста смотрит на него, на меня, на Весёлого. Понимает, что спорить бесполезно.
— Забирайте, коль поймаете. Пущай ваше счастье будет, а нам бы покоя.
Бернард кивает. Староста торопливо пятится, крестится, бормочет что-то и исчезает в темноте.
Бернард поворачивается к нам.
— Нанталь — след. Лысый — верёвки. Весёлый — свет. Живым взять.
— А если не эльф? — спрашивает Весёлый.
— Разберёмся. Живым.
Я встаю. Забираю арбалет.
— Идём.
На выходе я чувствую взгляд. Она сидит в темноте и смотрит на меня. Я отворачиваюсь — не к чему смотреть на неё лишний раз.
---
Кладбище встречает нас тишиной. Старые плиты, покосившиеся кресты, чёрные дыры склепов. Луна прячется за тучами. Ветер гуляет среди могил, шевелит сухую траву.
Я иду первым. Лысый пыхтит за спиной. Весёлый замыкает, держит факел.
— Точно здесь? — шепчет Лысый.
Я не отвечаю.
Следы. Маленькие, босые, на влажной земле. Вот он свернул к часовне. Вот замер у плиты — ждал, слушал. Умеет прятаться. Но не настолько хорошо. Мы идём по следу. Он петляет, путает, возвращается — но я вижу. Он провёл здесь много ночей. Старые отпечатки перекрываются новыми.