Мика Эль – Цена выбора (страница 6)

Пятка упирается во что-то мягкое.

Я опускаю взгляд. Под ногой — рука. Лысый спит прямо у меня за спиной.

Он вскидывается мгновенно. Пальцы вцепляются в мою лодыжку мёртвой хваткой. Он что-то говорит — голос хриплый, спросонья злой. Я не понимаю слов, но тон не требует перевода.

Я не раздумываю. Бью свободной ногой куда-то в темноту, вырываюсь и бросаюсь прочь.

Лагерь взрывается. Крики, топот, ругань.

Я бегу в темноту, не разбирая дороги. Равнина открыта — негде укрыться, негде спрятаться. Но я бегу. Ветер свистит в ушах. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Трава хлещет по ногам.

Свист.

Арбалетный болт проносится мимо моего уха — я слышу, как воздух разрезает что-то острое и быстрое. Болт врезается в землю где-то слева.

Я петляю на бегу. Бросаюсь из стороны в сторону.

Второй свист.

Острая боль пронзает голень. Мир переворачивается. Я падаю лицом в колючую траву, и земля с глухим стуком ударяет в грудь, вышибая дыхание. Лёгкие горят. В глазах темнеет.

Нога — отдельный сгусток огня. Боль пульсирует в такт бешеному сердцу.

В ушах звенит. Высокий, бесконечный звон. Я не слышу собственного крика — только этот звон. Потом, сквозь него, пробиваются голоса. Сначала как сквозь воду. Потом всё громче.

Я пытаюсь ползти. Цепляюсь ногтями за сухую землю. Но меня хватают, дёргают, переворачивают на спину.

Надо мной — перекошенное лицо Лысого. Глаза налились бешенством, рот раскрыт в зверином оскале. Он что-то говорит — я не понимаю слов, но в его голосе мстительное удовольствие.

Я поворачиваю голову.

Нанталь стоит с арбалетом в руках. Я вижу, как он не смотрит на меня. Как дрожат его пальцы на спусковом крючке. Как сжаты зубы.

Он слышал, как я тру верёвку. Он молчал — давал мне шанс. А потом выстрелил.

Лысый замахивается. Удар приходит в скулу — резкий, злой. Голова дёргается в сторону, во рту появляется привкус крови. Перед глазами плывут звёзды — настоящие, небесные, перемешанные с болью.

Подходит Главный. Смотрит на меня сверху вниз. Его лицо в свете факела кажется вырезанным из камня. Он говорит что-то — голос ледяной, короткий. Я слышу знакомое слово: «хватит». Потом ещё одно: «товар».

Лысый плюёт рядом с моим лицом. Он что-то бормочет — злое, шипящее, — но я не разбираю слов.

Меня тащат обратно к камню. Нога волочится по земле, и каждый толчок отдаётся новой волной боли. Кровь течёт по голени, оставляя тёмный влажный след на примятой траве.

---

Мне перевязывают ногу. Грубо, больно. Лысый дёргает повязку, затягивает узлы так, что я вскрикиваю сквозь стиснутые зубы. Повязка набухает кровью почти мгновенно.

Меня привязывают к камню. Новой верёвкой — вдвое толще прежней. Она врезается в запястья поверх старых ссадин.

Они валятся с ног после долгого перехода. Здоровяк спит громче всех — его раскатистый, надсадный храп разносится по лагерю, будто рычание больного зверя. Новичок что-то бормочет во сне; мне чудится, что он зовёт мать.

Я молчу. Смотрю на него в упор. Не отвожу взгляда, пока он не уходит.

Лагерь снова затихает.

Я лежу и смотрю в небо. Боль не уходит. Она засела где-то глубоко, пульсирует в такт дыханию. Повязка медленно пропитывается, становится влажной и липкой.

Слёзы текут по щекам. От боли. От обиды. От бессилия. Я вытираю их плечом, но они всё текут и текут.

---

Шаги.

Я сразу узнаю поступь — Нанталь. Не смотрю на него.

Он подходит. Останавливается рядом. Молчит. Я чувствую его присутствие — тяжёлое, виноватое. Он что-то говорит — тихо, сломанно. Я не понимаю слов. Но я слышу в его голосе то, что не нуждается в переводе. Боль. Стыд. Отчаяние.

Он кладёт рядом со мной флягу с водой и кусок хлеба.

Потом уходит.

Я смотрю на еду. Потом в темноту, где он скрылся.

Я запоминаю одно слово, которое он сказал. «Дочь». Я не знаю, что оно значит. Но почему-то оно кажется важным.

Утром мы идём дальше.

Нога болит при каждом шаге. Повязка пропиталась кровью и присохла к ране. Каждый шаг отдаётся рвущей болью, от которой темнеет в глазах. Я хромаю, оставляя неровные, рваные следы на пыльной дороге. Я не смотрю на них. Но замечаю, как Весёлый косится на меня — без злобы, скорее с любопытством, как на диковинного зверя, который укусил, а теперь сидит в клетке.

Когда мы останавливаемся на привал, Нанталь молча кладёт рядом со мной флягу с водой и кусок хлеба.

Я смотрю на еду. Потом на него. Я ненавижу их. Каждого. Но голод сильнее гордости

Глава 7. Кости.

Мы идём уже много дней. Я перестала считать. Ноги стёрты в кровь, лямки мешка врезаются в плечи, но это уже не имеет значения. Мы просто движемся — молча, механически, как заводные куклы, у которых осталось только одно движение — вперёд.

Сегодня утром воздух изменился. Стал тяжёлым, мёртвым, неподвижным. Он не движется, не колышет жухлую траву — словно сама природа затаила дыхание, боясь потревожить то, что здесь осталось. Птицы смолкли задолго до того, как впереди показались первые холмики, поросшие бурьяном и сухой, колючей травой.

Я понимаю это раньше, чем вижу.

Запах. Старый, въевшийся в землю, въевшийся в память этого места. Война пахнет везде одинаково — кровью, гнилью и смертью. Даже спустя двадцать лет, даже после дождей и снегов, после того как трава несколько раз вырастала и умирала, этот запах остаётся. Он въелся в землю, и земля не хочет его отпускать.

Главный останавливается. Щурится, глядя на холмы. Говорит что-то — коротко, тихо. Я не понимаю слов, но в его голосе слышится тяжёлое, давнее воспоминание. Он был здесь. Я вижу это по его лицу, по тому, как напряглись его плечи, как замерла рука на поясе.

Новичок рядом с ним. Он смотрит по сторонам круглыми глазами, и его лицо бледнеет с каждой секундой. Он что-то говорит — голос у него тонкий, срывающийся. Я не понимаю слов, но вопрос читается в каждом его жесте: «Что это?»

Весёлый отвечает ему. Я не разбираю смысла, но тон у него непривычно серьёзный — без обычной насмешки, без улыбки. Он смотрит под ноги, старательно обходит каждую косточку. Я никогда не видела его таким.

---

Кости. Они везде.

Не целые скелеты — обломки. Осколки черепов выглядывают из земли, точно грибы после дождя, белые на фоне серой, выжженной травы. Рёбра торчат как странные искривлённые ветви, сломанные, обглоданные временем. Пальцы рассыпаны по траве белыми камешками, и я невольно ищу среди них те, что когда-то сжимали оружие, держали детей за руки, молились своим богам.

Они хрустят под ногами. Мелко, противно — как сухой лёд, который ломается под тяжестью шагов. Я стараюсь ставить ноги осторожнее, но куда ни ступлю — везде кости. Они смешались с землёй настолько, что уже непонятно, где кончается одно и начинается другое. Сколько лет они пролежали здесь? Десять? Двадцать? Больше?

Я смотрю на черепа, различая тех, кто здесь лежит. Людские — округлые, с тяжёлыми челюстями, с толстыми надбровьями, которые и после смерти придают им суровое, почти злое выражение. Эльфийские — вытянутые, тонкие, с острыми скулами, что и в смерти остаются изящными, будто даже мёртвые мы красивее их.

Они лежат вперемешку. Сплетённые в последнем объятии, перемешанные с пылью так, что уже не разобрать, где свой, где чужой. Человеческие пальцы сжимают эльфийские рёбра. Эльфийские черепа покоятся на человеческих грудных клетках. Война смешала всех, и смерть не делает различий.

---

Лысый останавливается рядом с одним из черепов. Что-то говорит — я слышу его голос, громкий, насмешливый. Он показывает на кости, потом на меня. В его интонациях — вызов. Он хочет, чтобы я видела. Чтобы знала.

Он наступает на эльфийский череп всем весом. Медленно, с удовольствием, проворачивает сапог. Я слышу хруст — громкий, сочный, нарочитый. Череп трещит, разваливается на куски, рассыпается белой крошкой по серой траве.

Лысый смотрит на меня. Ухмыляется. Говорит что-то ещё — я не понимаю слов, но тон не нуждается в переводе. «Смотри. Вот что мы думаем о твоём народе. Вот что мы с вами делаем. Вот ваше место».

Внутри меня взрывается что-то горячее, дикое. Не гнев — пламя. Оно жжёт изнутри, застилает глаза багровой пеленой, поднимается от живота к груди, к горлу. Я не помню, как кричу. Только чувствую, как рвётся горло, как из него вырывается что-то древнее, яростное — на языке моего народа.

— Зверь! Ты заплатишь за это!

Я кидаюсь

вперёд, не помня себя. Верёвка натягивается до предела, впивается в шею, перетирает кожу, но мне всё равно. Боль не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме его лица — этой мерзкой, скалящейся морды.

Меня хватают. Несколько пар рук — грубых, сильных, привыкших держать. Кто-то скручивает локти, кто-то обхватывает за талию, кто-то перехватывает верёвку, не давая мне рвануться дальше. Но я рвусь, брыкаюсь, бью ногами, пытаюсь дотянуться до Лысого, вцепиться, ударить, уничтожить эту ухмылку.