Мика Эль – Цена выбора (страница 5)

. Поднимаю руку — плечо болит, но уже не той острой, разрывающей болью. Тихий сидит рядом, смотрит на меня.

Он говорит что-то — тихо, устало. Я не понимаю слов. Мне не нужно понимать. Он враг. И это не изменится.

Он поднимается, поправляет пояс, собирается уходить.

Я смотрю на него. Пытаюсь понять. Зачем он это сделал? Я для них — пленница, враг, вещь. Им нужно, чтобы я шла и не буянила. Может быть, поэтому. Может быть, он просто чинит сломанный товар.

— Зачем? — шепчу я по-эльфийски. Не ему — себе.

Он останавливается. Поворачивается. Смотрит на меня — и я вижу, как его лицо меняется, как в глазах появляется что-то, чего я не могу прочитать. Он молчит. Потом кивает в сторону костра, где спит Новичок. И уходит в темноту.

Я остаюсь одна.

Сижу, закутанная в чужой, грубый плащ, и смотрю на звёзды. Они здесь такие же, как дома. Те же самые.

«Они враги, — говорю я себе. — Все. Тот, кто вправил тебе руку, — враг. Тот, кто принёс еду, — враг. Тот, кто связал тебя и тащит в неволю, — враг. Это не изменится».

Я смотрю на костёр, на тени, танцующие вокруг него. Вижу Тихого — он сидит, прислонившись к дереву, и смотрит на угли. Вижу Новичка — он спит, поджав колени к груди, и даже во сне его лицо кажется испуганным.

«Но почему тогда я спасла их мальчишку? — спрашиваю я себя. — Почему не дала ему утонуть?»

«Потому что он ребёнок, — отвечает что-то внутри меня. — Не враг. Ребёнок. Это разные вещи».

Я закрываю глаза.

Завтра будет новый день. И я всё ещё буду их пленницей. Но сегодня я спасла жизнь. Не врагу. Ребёнку.

Может быть, этого достаточно.

Я проваливаюсь в сон.

Слава 5. Странная охота

Утро. Туман стелется низко, над самой землёй. Отряд остановился на привал у опушки — Лысый возится с костром, Весёлый дремлет, привалившись к дереву. Кир сидит рядом со мной, что-то жуёт, сонный, взлохмаченный. Натанль уходит в лес с юношей и людским луком. Я смотрю ему вслед.

Они возвращается через время. Молодой идет уже не с пустыми руками — с двумя зайцами, перекинутыми через плечо. Кровь капает на землю, оставляя тёмные пятна. Я смотрю на зайцев. Потом на них. Как он это сделал? То что это добыл не мальчик, а стрелок, я почему то не сомневаюсь.

С луком я понимаю. Лук — это продолжение руки. Ты чувствуешь его. Тетива поёт, стрела летит туда, куда ты смотришь, даже не думая. А этот этот обрубок. Эта железная палка с верёвкой. Как из такого вообще можно стрелять?

Он садится на бревно, кладёт оружие на колени. Начинает чистить — протирает тряпкой железные пластины, проверяет тетиву, дует на причудливый механизм. Делает это привычно, не глядя, будто руки помнят каждое движение. Я смотрю, не отрываясь. У лука нет железных скоб. У лука нет этого глухого, тяжёлого механизма, который живёт своей, железной жизнью. Я пытаюсь представить, как он целится. Наверное, смотрит вдоль древка. Наверное, совмещает какую-то планку с выступом. Не как я — по ветру, по чутью, по тому, как ведёт себя тетива перед выстрелом. Он замечает мой взгляд. Поднимает голову.

— Что?

Я молчу. Не знаю нужных слов. Он смотрит на меня секунду, другую. Потом возвращается к палке. Кладёт его на колени, достаёт из мешка запасную тетиву. Проверяет натяжение. Почему то он не запрещает мне смотреть. Хотя я уверенна со шрамом уже давно бы рявкнул, чтобы нет глазела.

Я смотрю на его грубые, в мозолистые руки, такие же, как у меня были когда я тренировалась в стрельбе каждый день. Он натягивает тетиву — крутит маленькую рукоятку сбоку. Медленно, с усилием. Я бы за это время трижды выстрелила из лука. Щелчок. Тетива встала на место. Он берёт арбалет, встаёт. Отходит на несколько шагов. Целится в сухой пень у опушки.

Я смотрю на его спину. На то, как он держит оружие — приклад прижат к плечу, голова чуть наклонена, левая рука поддерживает древко. Не как я. Я держу лук иначе. Но в нём чувствуется та же уверенность. Та же привычка. То же знание, что оружие сейчас сделает своё дело. Щелчок. Тетива слетает и стрела втыкается в пень — глубоко, с глухим стуком.

Быстро. Тише, чем лук. И намного сильнее.

Он подходит к пню, выдёргивает стрелу. Проверяет наконечник, трёт тряпкой. Возвращается на место. Я всё ещё смотрю на него. Он замечает. На секунду замирает.

— Чего уставилась?

Не понимаю слов, но понимаю интонацию, вроде не злую. Я молчу, а он устало пожимает плечами, садится обратно. Продолжаю пялиться на железо, на дерево, на тетиву. У этого орудия нет души, но оно делает свое дело. Может быть, у каждого оружия своя правда.

Глава 6. Побег.

Очередная ночь, когда я вслушиваюсь в дыхание отряда и жду. Они валятся с ног после долгого перехода. Здоровяк спит громче всех — его раскатистый, надсадный храп разносится по лагерю, будто рычание больного зверя. Новичок что-то бормочет во сне; мне чудится, что он зовёт мать.

Сегодня караулит Весёлый. Он сидит у догорающего костра, но клюёт носом, и до него далеко. Угли почти погасли, круга света хватает лишь на пару шагов вокруг очага. К полуночи, а затем перед рассветом он обойдёт лагерь — я уже выучила их распорядок.

Верёвка.

Я смотрю на неё. Обычная пеньковая верёвка — толстая, грубая, с мелко ворсящимися нитями. Она обмотана вокруг моих запястий и привязана к плоскому камню. Узлы затянуты на совесть: охотники знают своё дело. Пальцы давно онемели, но я всё ещё чувствую каждый узел, каждую петлю. Я изучала их весь день, пока мы брели по равнине.

Я решаюсь.

Мы отошли не так далеко от леса. Есть шанс вернуться.

Медленно, бесконечно медленно, миллиметр за миллиметром, я тру верёвку о край камня. Острые грани песчаника перетирают волокна. Ску-у-у-к — едва слышный скрип пеньки. Пауза. Ску-у-у-к. Мне кажется, этот звук разносится по всей равнине, но никто не просыпается.

Я чувствую, как нити поддаются: одна, вторая, третья. Кожа на запястьях горит, но я не останавливаюсь. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

И вдруг — шорох сбоку.

Я замираю. Сердце колотится где-то в горле.

Нанталь лежит с открытыми глазами и смотрит на меня. Долго, не мигая. В его глазах — нечто неразличимое в темноте. Сомнение? Усталость? Жалость? Я не знаю. Мне кажется, сейчас он поднимет крик, разбудит всех.

Но он молчит.

Потом он медленно закрывает глаза. Отворачивается к костру. Я жду секунду, другую — он не двигается. Не зовёт охрану. Не поднимает тревоги.

Я не понимаю. Почему?

Нет. Некогда думать. Я продолжаю.

---

Верёвка поддаётся только через час. Я чувствую, как лопаются последние волокна. Осторожно, стараясь даже не дышать, высвобождаю руки. Запястья горят, пальцы не слушаются, но я свободна.

На несколько мгновений меня накрывает пьянящая эйфория: я могу встать и уйти. Просто уйти в темноту, оставив этих людей позади.

С опаской озираюсь. Весёлый сидит ко мне спиной, его голова то и дело падает на грудь. Он почти спит.

Я нащупываю камень. Он лежит у самой руки — гладкий, холодный, увесистый. Камень будто сам прыгнул в ладонь.

Я стою над спящим караульным. Слушаю его размеренно

е сопение. Голова его опущена на грудь, плечо привалилось к валуну. Каждые несколько секунд он дёргается — клюёт носом, — но не просыпается.

Смотрю на его затылок. Замираю.

В горле пересохло. Сердце колотится где-то в ушах. Если он проснётся — заорёт, и лагерь вскочит за секунду. Здоровяк схватит меня, пока я не сделала и трёх шагов. Лысый будет бить. Главный затянет верёвку на шее так, что я позабуду, что такое дышать.

Мне нужно время. Хотя бы несколько мгновений — чтобы добежать до пролеска, где можно скрыться.

Я с усилием поднимаю руку. Камень тяжелеет с каждым сантиметром. Кажется, я держу не булыжник, а целую скалу. Мышцы ноют. Локоть дрожит.

Я бью.

Коротко. Резко. Всей тяжестью камня.

Удар получается глухим, маслянистым. Я чувствую, как вибрация проходит в пальцы, как голова мужчины подаётся вперёд. Ни хруста. Ни звука. Только мягкий стук — лбом о колено. Тело мешком оседает на землю.

Камень выскальзывает из онемевших пальцев.

Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Внутри что-то обрывается. Не от страха. Не от боли. От того, что я вижу: эти руки — спокойные, твёрдые — только что ударили спящего человека по голове со спины.

Холодный расчёт. Тот самый, который я презирала в них.

Я такая же.

Меня тошнит. На самом деле тошнит — к горлу подкатывает ком, во рту становится кисло. Я смотрю на свои пальцы — мне кажется, что они в крови.

Я отступаю назад. Шаг. Ещё шаг. Я не могу больше стоять над ним. Не могу смотреть на его неподвижное тело.