Мика Эль – Цена выбора (страница 4)
Главарь говорит что-то Тихому, и верёвка падает с моих запястий. Я тру руки — в них снова течёт кровь. Свобода? Нет. Но вода.
Главарь машет в сторону реки, туда, где берег изгибается и большие валуны скрывают от основного лагеря. Потом показывает на Весёлого и Толстого. Они идут со мной.
За валунами тихо и укромно. Весёлый устраивается на камне, закидывает ногу на ногу. Что-то говорит — голос насмешливый, скользкий. Толстый садится рядом, достаёт нож, начинает чистить ногти. Оба смотрят.
Я чувствую их взгляды на своей спине ещё до того, как начинаю раздеваться. Они не отворачиваются. Не сделают вид, что им не интересно. Им интересно.
Меня тошнит.
Я медленно стягиваю грязную рубаху. Ткань прилипла к телу, к запёкшейся крови, к болотной жиже — приходится отдирать. Каждое движение отдаётся в пальцах, в плечах, в рёбрах. Моё правое плечо ноет после сегодняшнего — после того рывка, когда я вытаскивала Новичка из трясины. Боль тупая, тянущая, она отзывается при каждом движении.
Весёлый что-то говорит. Толстый отвечает. Потом оба замолкают.
Я знаю, что они смотрят на мои синяки, на полосы от верёвок, на торчащие рёбра. На то, как я дрожу — от холода или от страха, уже не важно. Я опускаю глаза. Не могу смотреть на них.
Стыд жжёт горло сильнее, чем верёвки когда-то жгли запястья. Я — эльфийка. Я не должна раздеваться перед людьми. Перед теми, кто везёт меня на продажу. Но выбора нет. Если я откажусь — они просто не помоют меня. Или стащат одежду силой.
Я шагаю в воду.
---
Холод обжигает кожу, и на секунду становится легче — потому что холод сильнее стыда. Я вхожу по пояс, по грудь, по плечи. Потом ныряю с головой.
Вода заливается в уши, в нос. Тишина.
Под водой никто на меня не смотрит.
Я выныриваю, и с меня течёт чёрная грязь. Тру себя руками — живот, бёдра, руки, шею. Сдираю слой за слоем болото, пот, кровь. Волосы распутываю пальцами — больно, вырываю целые пряди, но иначе нельзя. Вода вокруг мутнеет, становится коричневой.
— Какая же ты грязная, — шепчу я по-эльфийски еле слышно. — Какая же ты...
Слёзы смешиваются с водой. Хорошо. Никто не видит.
С берега доносится голос Весёлого — громкий, вопросительный. Он что-то кричит. Я не отвечаю. Толстый бурчит в ответ — раздражённо. Весёлый смеётся.
Я смотрю на свою одежду на камне. Грязная, вонючая, в болотной тине. Надевать обратно? Нет. Не могу.
Беру рубаху, полощу в воде. Грязь сходит медленно, коричневыми разводами. Полощу снова. И снова. Пока вода не становится прозрачной. Штаны. Тряпки.
Весёлый что-то говорит — в голосе удивление или насмешка, не разбираю. Толстый отвечает коротко. Потом Весёлый замолкает.
Я не поднимаю глаз. Не хочу видеть их лица.
---
Выхожу на берег.
Ветер проходит по мокрой коже — и я снова вся дрожу. Но кожа чистая. Впервые за столько дней — чистая.
Мокрая одежда холодная, липнет к телу. Я натягиваю её — рубаху, штаны, всё остальное. Ткань прилипает к животу, к груди, к бёдрам. Но под тканью — чистота. Маленькая победа.
Весёлый смотрит. Улыбается. Что-то говорит. Я не понимаю. Отвожу взгляд.
Толстый поднимается, прячет нож. Кивает в сторону лагеря.
Я иду за ними, чувствуя на затылке их взгляды. Спина горит. Правое плечо ноет при каждом шаге — я придерживаю его левой рукой
, стараясь не делать резких движений.
---
У костра уже кипит вода. Лысый сидит, намыленный, поливает себя из фляги. Новичок крутится у огня, помогает Весёлому развешивать мокрые рубахи на ветках. Здоровяк молча перебирает снаряжение.
Я сажусь на своё место, подальше от огня. Мокрые волосы тяжело лежат на спине. Холодно. Но чисто.
Тихий проходит мимо. На секунду задерживается. Смотрит на меня. Потом переводит взгляд на моё плечо — я держусь за него рукой, невольно, потому что больно. Он замечает. Я вижу это по его глазам. Но ничего не говорит. Уходит.
Я смотрю на огонь. Внутри что-то дрожит. Не от холода.
---
Позже, когда отряд уже успокаивается, когда костёр догорает и угли начинают тлеть красными глазницами, я слышу шаги. Лёгкие, неуверенные.
Открываю глаза — я не спала, просто сидела с закрытыми веками.
Новичок стоит передо мной. Он переоделся, лицо у него чистое, но всё ещё бледное, и руки чуть заметно дрожат. Он молчит, переминается с ноги на ногу, не знает, куда деть глаза. Потом наклоняется и кладёт рядом со мной миску с похлёбкой и кусок хлеба. Пар над миской поднимается в холодный вечерний воздух, и запах еды ударяет в нос.
Он говорит что-то. Одно слово. Короткое, тихое. Я не понимаю, что оно значит. Я слышала его раньше — сегодня, когда его вытащили из болота. Кто-то из охотников сказал его тогда. А теперь он говорит его мне.
Он не ждёт ответа. Разворачивается и уходит — быстро, почти бегом.
Я смотрю на еду. Желудок сводит от голода, но в горле стоит комок, и первое желание — оттолкнуть миску, не брать у них ничего. Не быть благодарной. Не становиться им чем-то обязанной.
Но я беру.
Не потому что заслужила. Не потому что они добрые. А потому что если я не поем — у меня не будет сил. А силы нужны, чтобы выжить.
Я ем медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу. Еда горячая, наваристая, с кусочками мяса. Я не знаю, что это. Но это еда. И она нужна мне, даже если исходит из рук врага.
Я смотрю на звёзды. Они здесь такие же, как дома. Те же созвездия, та же луна.
Пробую то слово, которое он сказал, на вкус. Шевелю губами, беззвучно повторяю. Оно тяжёлое, чужое, не ложится на язык. Я не знаю, что оно значит. Но я запоминаю его. Вдруг пригодится.
---
Я долго сижу, прислонившись к дереву. Миска пуста, хлеб съеден. Отряд укладывается спать. Кто-то храпит, кто-то ворочается. Костёр догорает.
Я не сплю. Плечо болит, рука немеет. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу белые от ужаса глаза мальчишки, тонущего в чёрной воде.
Слышу шорох. Рядом, в кустах.
Я напрягаюсь, вглядываюсь в темноту. Отшатываюсь, вжимаюсь спиной в дерево — и плечо отзывается острой болью. Я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть.
Тень выходит из темноты. Тихий.
Он садится рядом на корточки. Молчит секунду, разглядывает меня. Потом медленно протягивает руку к моему плечу.
Я дёргаюсь назад. Не понимаю. Зачем он пришёл? Что ему нужно?
Он что-то говорит — коротко, тихо. Я не понимаю слов, но тон у него спокойный. Не угрожающий. Он смотрит на моё плечо, на руку, которая висит плетью.
Он снова протягивает руку — медленно, чтобы я видела каждое движение. Останавливается в ладони от моего плеча. Ждёт. Смотрит вопросительно.
Я не доверяю ему. Он враг. Но в его жестах нет угрозы. И плечо болит так, что я готова на что угодно, лишь бы это прекратилось.
Я замираю на секунду. Потом киваю.
Он осторожно отодвигает край моей одежды, оголяя плечо. Прикасается — и я шиплю сквозь зубы. Боль вспыхивает ярким огнём. Он замирает, убирает руку. Смотрит на меня. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох — и снова киваю.
Он берёт мою руку. Быстро, крепко, не давая вырваться. Пальцы у него горячие, грубые. Он что-то говорит — коротко, одно слово. Я не понимаю. Но тон не терпит возражений.
Резкий рывок — и щелчок.
Боль пронзает всё тело. В глазах темнеет, мир качается. Я не кричу. Только сжимаю зубы и дышу.
А потом боль начинает уходить. Не сразу. Медленно. Она отступает, оставляя после себя тупую, ноющую пустоту.
Я шевелю пальцами — они слушаются