Мика Эль – Цена выбора (страница 3)

Ноги утопают во мху, хлюпают по невидимой воде, вязнут в чём-то липком, что не хочет отпускать подошву. Воздух тяжёлый, влажный, он обволакивает лицо, лезет в лёгкие, пахнет гнилью и чем-то сладковатым — запахом разложения.

Я иду чётвёртой. Верёвка привязана к поясу Лысого. Я чувствую каждый его шаг — когда он спотыкается, шаркает ногой по кочке, когда ускоряется, когда замедляется. Он то и дело оглядывается на меня, сверлит взглядом, проверяет, не думаю ли я сбежать. Говорит что-то — голос злой, предупреждающий. Я не понимаю слов, но понимаю смысл: не рыпайся.

Тропа, по которой мы идём, обманчива. Твёрдая земля вдруг сменяется мягким мхом, который покачивается под весом путников, и каждый раз, когда это происходит, сердце уходит в пятки. Я чувствую, как болото дышит под ногами. Оно ждёт.

Главарь идёт первым. Он то и дело останавливается, что-то говорит — показывает рукой, куда ступать. Остальные слушаются. Даже Лысый, который обычно огрызается, сейчас молчит и повторяет каждое движение Главаря.

Новичок плетётся в хвосте. Я слышу его дыхание — частое, прерывистое, испуганное. Он то и дело спотыкается, хлюпает водой, и кто-то — кажется, Весёлый — оборачивается и кричит на него. Голос резкий, злой. Новичок что-то бормочет в ответ — оправдывается, наверное.

Мы проходим ещё немного. Тропа становится всё уже, всё опаснее. Кочки превращаются в узкую полоску земли, едва заметную среди тёмной, маслянистой жижи.

И вдруг — всплеск. Звонкий, противный, сразу за ним — испуганный вздох.

Все оборачиваются.

Новичок отстал шагов на десять. Он стоит по колено в чём-то тёмном и жидком, лицо у него белое, глаза круглые, полные ужаса. Он что-то говорит — быстро, сбивчиво, оправдываясь. Показывает на тропу, на свои следы.

Главарь рявкает на него — одно слово, короткое, как удар плети. «Замри». Я понимаю это слово. Я слышала его раньше.

Но Новичок не слушается. Или не понимает. Или страх сильнее. Он дёргается, пытается вытащить ногу — и проваливается глубже. Болотное чрево с тихим чавканьем принимает его, тянет вниз, обволакивает.

Он кричит. Я не понимаю слов, но крик этот не нуждается в переводе. Это животный, дикий страх человека, который чувствует, как смерть смыкается вокруг него.

Здоровяк бросается к нему, делает шаг, второй — и сам едва не летит в трясину. Земля под ним оседает, вода выступает на поверхности. Кто-то хватает его за шкирку, дёргает обратно. Главарь орёт — я слышу его голос, злой, командный.

Весёлый начинает шарить в своём рюкзаке, выкидывает какие-то тряпки, склянки, что-то ещё, матерится сквозь зубы. Лысый стоит рядом со мной, вытаращившись на тонущего, и вообще не соображает, что делать. Он только хлопает ртом.

Тихий уже сбрасывает с себя пояс, скручивает ремни в жгут, торопливо, но пальцы не слушаются, кожаные петли скользят, не затягиваются как надо.

Новичок уходит в трясину всё глубже. Уже по пояс. Его руки хватаются за воздух, лицо искажено, рот открыт в беззвучном крике. Глаза — огромные, полные такого животного ужаса, что у меня внутри всё переворачивается.

Я наблюдаю со стороны.

Люди суетятся. Они орут друг на друга, роются в вещах, теряют драгоценное время. Тихий всё ещё возится с ремнями. Весёлый так и не нашёл верёвку. Лысый стоит, как вкопанный, и вообще не соображает.

Я могла бы просто стоять и смотреть.

Пусть тонет. Одним врагом меньше. Он — один из тех, кто пришёл в мой лес. Один из тех, кто держит меня в верёвках. Если он утонет — одним похитителем меньше. Может быть, даже будет проще сбежать.

Но он смотрит на меня. Не на Главаря. Не на Здоровяка. На меня.

Глаза у него белые от ужаса. В них нет ничего, кроме страха и отчаяния. Он не барахтается — уже не может. Он просто смотрит, и в этом взгляде — вся его жизнь, такая короткая, такая глупая, такая ненужная.

Мысль врезается в голову острая, как нож:

Он ведь совсем ребёнок. По меркам людей — почти младенец. Он даже жить не начал. Не знает, что такое любовь, что такое потеря, что такое — держать в чужой руке свою жизнь. Он просто пошёл за старшими. Просто делал, что велели. И теперь тонет в болоте.

Они не успеют. Я вижу это. Весёлый всё ещё роется в рюкзаке. Тихий возится с ремнями. А Новичок уже по грудь в жиже, и его засасывает всё глубже.

А я знаю болото. Я чувствую его. Знаю, куда можно ступить, а куда — нельзя.

Взгляд падает на меч в ножнах у Лысого. Я вытаскиваю его — резко, не глядя, просто нашариваю рукоять и тяну на себя. Лезвие выскальзывает со звоном. Верёвка натягивается. Взмах острой, чужой стали — непривычно тяжёлой. Одно движение — и верёвка падает, обрубленная, ненужная.

Лысый наконец приходит в себя. Он хватается за обрубок, орёт — я не понимаю слов, но в его голосе ярость, злоба, бешенство. Он тянется ко мне, но я уже бегу.

Нет, не бегу — лечу. Чувствую каждую кочку, каждую травинку. Тело само находит путь, обходит трясину, перепрыгивает чёрные провалы, огибает коварные места, где мох прикрывает бездонную глубину. Новичок уже по шею в жиже. Его лицо — белая маска среди чёрной воды. Он не кричит, не может кричать, только хватает ртом воздух.

Лысый орёт за спиной — его голос злой, визгливый, но он не может перебить бешеный стук моего сердца. Я не слышу слов — только ритм. Тук-тук-тук.

Я нахожу опору. Старый, замшелый пень, вросший в кочку так, что его почти не видно. Я знаю такие. Они держатся веками. Они не подведут. Падаю на живот, цепляюсь ногами за мёртвую древесину, вытягиваю руку.

Новичок уже не кричит. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде нет ничего, кроме животного ужаса. Вода доходит ему до подбородка. Он медленно заглатывает чёрную жижу, захлёбывается, пытается что-то сказать, но из горла вырывается только бульканье.

— Руку! — кричу я по-эльфийски. — Дай мне руку!

Он наверняка не понимает слов, но понимает жест. Его рука взлетает из воды, и его пальцы — скользкие, холодные, как лёд — встречаются с моей ладонью.

Я хватаюсь что есть сил. Тяну на себя. И сразу чувствую тяжесть — такую, что суставы выворачивает, а плечо пронзает остр

ая боль. Трясина тянет его вниз, не отпускает, обволакивает, как живое существо. А он тянет меня за собой, и точка опоры подо мной начинает шататься.

Кто-то хватает меня за пояс. Грубо, сильно, почти выворачивая руку. Тихий. Он каким-то чудом нашёл путь, долетел до меня, вцепился мёртвой хваткой. За ним — Здоровяк. Они тянут нас обоих, и трясина нехотя, с противным, чавкающим звуком, отпускает свою добычу.

Новичок вылетает на кочку, как рыба, выброшенная штормом. Он отползает в сторону, падает лицом в жухлую траву, и его выворачивает наизнанку. Чёрная вода, слизь, какая-то гниль — всё, что он успел наглотаться, выходит наружу вместе с хриплым, рвущим горло кашлем. Он дрожит всем телом, мелко, часто, и не может остановиться.

Я отползаю от края. Сажусь. Рука ноет, плечо стреляет болью при каждом движении.

Лысый налетает на меня, как ураган. Лицо у него красное, глаза бешеные, он весь трясётся от злости. Он орёт — я слышу его голос, срывающийся на визг. Одно слово я понимаю. «Меч». Он показывает на пустые ножны, потом на болото. Понимаю. Он беснуется из-за меча. Он делает шаг ко мне, сжимает кулаки, и я вижу в его глазах настоящую ненависть.

Главарь хватает его за плечо, дёргает назад. Рявкает что-то — коротко, зло. Лысый пытается вырваться, кричит в ответ, но Главарь не отпускает. Он говорит что-то — я не понимаю слов, но его голос низкий, опасный. Он смотрит на болото, потом на меня, потом на Новичка, который всё ещё лежит на траве и кашляет чёрной жижей. Лысый затихает. Не потому что успокоился — потому что Главарь не позволит ему сорваться. Но он продолжает сверлить меня взглядом, полным такой ненависти, что у меня мороз идёт по коже.

Тихий подходит ко мне. Молча. Не глядя. В его руках верёвка — та самая, которую так и не нашли в нужный момент. Он берёт мои руки — грубо, не спрашивая — и привязывает меня к своему поясу. Крепко. Так, что не дёрнешься.

Я смотрю в болото, из которого мы только что вытащили Новичка. Чёрная вода уже успокоилась, сомкнулась над тем местом, где он чуть не исчез навсегда. Лысый всё ещё бубнит что-то за спиной — злое, шипящее. Я не понимаю слов, но понимаю смысл: он не простил. Никогда не простит.

А я смотрю на свои руки. На верёвку. На грязь под ногтями. Я спасла его. Врага. Того, кто пришёл в мой лес. Того, кто держал меня на верёвке. Я не знаю, зачем я это сделала. Может быть, потому что он смотрел на меня. Может быть, потому что он ребёнок. Может быть, потому что я — не такая, как они. Верёвка натягивается. Тихий тянет меня за собой. Мы идём дальше

Глава 4. Вечер у реки.

Мы выбрались из болот уже к вечеру.

Грязные, мокрые, вымотанные до предела — от болотной жижи не спаслась никакая кочка. Чёрная липкая грязь въелась в одежду, в волосы, в кожу, я чувствую её даже на зубах. Весёлый морщит нос и громко жалуется — по голосу слышно. Толстый бурчит в ответ.

Главарь оглядывает отряд. Потом смотрит туда, где в низине блестит река. Короткая команда — я не понимаю слов, но жест понятен: он указывает на воду. Потом на землю, на костёр.

Значит, будем здесь. У реки.

Река пахнет свежестью. Я смотрю на воду и не верю своим глазам. Чистая, прозрачная, почти как дома.