Мика Эль – Цена выбора (страница 2)
Глаза у него холодные, светлые, почти бесцветные — такие глаза я видела у старого волка, которого мы нашли в лесу прошлой зимой: он лежал в капкане, придавленный стволом, и смотрел на нас без страха, без злобы, только с тяжёлой, бесконечной усталостью. Главный сидит на бревне у костра, греет руки над огнём и редко на кого смотрит. Но когда его взгляд падает на меня — ледяной, оценивающий, — у меня внутри всё обрывается. Не потому что он кажется злым. Он кажется человеком, который не задумывается. Для него я не живая. Для него я — мешок золота, который нужно доставить в целости.
---
Второй — Лысый. Тот, кто ударил меня. Я ненавижу его с той самой секунды, как увидела его оскаленные кривые зубы, когда он целился в корягу. Возраст его трудно определить — то ли он настолько стар, то ли тяжёлые условия жизни сделали его таким. Череп у него гладкий, лысый, блестит в свете костра, а на затылке видны остатки редких волос, которые торчат в разные стороны, как сухая трава.
Он худой и жилистый, невысокого роста, но кажется опасным — как старая, битая собака, которая кинется первой, не дожидаясь угрозы. Лицо у него вытянутое, с острыми скулами и глубоко запавшими глазами. Зубы жёлтые, кривые, торчат в разные стороны, и он постоянно скалится — то ли от злобы, то ли по привычке.
Но самое отвратительное — его руки. Он всё время трёт их: потирает ладонь о ладонь, будто смывает что-то невидимое, будто не может успокоиться. Он постоянно в движении — ёрзает на месте, чешет затылок, вертит в пальцах какой-то камешек, встаёт, садится, снова встаёт. Глаза у него маленькие, масляные, бегающие — они всё время скользят по мне, по другим охотникам, по лесу за спиной, будто он ждёт нападения. Он говорит быстро, зло, срываясь на крик, и я вздрагиваю каждый раз, когда слышу его голос, хотя не понимаю ни слова. В его интонациях столько яда, столько злобы, что слова не нужны.
На его левой щеке, прямо под глазом, я замечаю странное пятно — не шрам, не ожог, а что-то другое, какое-то искажение кожи, будто она плавилась и застывала заново. Я всматриваюсь дольше, чем следовало бы, и он ловит мой взгляд. Скалится. Сплёвывает в сторону костра и отворачивается.
---
Третий — Тихий. Я почти не замечала его в лесу — он держался в тени, не кричал, не командовал, просто делал своё дело. Ему чуть за тридцать. Тёмные коротко стриженные волосы, средний рост, не слишком крепкое телосложение — он не похож на других охотников, которые кажутся массивными и грубыми. Он выглядит уставшим. Не так, как устают после долгого дня — а так, будто усталость въелась в него, стала частью его лица, его осанки, его молчания.
Лицо у него бледное, с резкими тенями под глазами — глаза уставшие, глубоко посаженные, почти без блеска. Он не смотрит на меня так, как другие — не скалится, не щурится, не оценивает. Он просто смотрит. Иногда мне кажется, что он смотрит сквозь меня. Иногда — что он вообще не смотрит, а просто уставился в пустоту, и мне просто повезло оказаться на линии его взгляда. На его щеках и подбородке иногда появляется тёмная щетина — он не бреется каждый день, и это делает его лицо ещё более измождённым.
Он сидит чуть поодаль от других, поджав одну ногу под себя, и медленно, задумчиво чистит лезвие ножа тряпкой. Движения у него плавные, экономные — никаких лишних жестов, никакой суеты. Он не участвует в разговорах, не смеётся, не ругается. Только иногда поднимает голову и смотрит в темноту, туда, где за деревьями скрывается лес. Будто слушает что-то, чего не слышат остальные.
Я не знаю, чего от него ждать. Может быть, он самый опасный из них. А может быть, самый равнодушный. И это пугает меня почти так же сильно, как крики Лысого.
---
Четвёртый — Здоровяк. Я сразу заметила его, потому что он не похож на остальных — он огромный. Высокий, крупный, с широкими плечами и массивными руками, которые свисают вдоль тела как два тяжёлых бревна. Он неповоротливый, медлительный — каждое движение даётся ему с трудом, будто он пробирается сквозь густую воду. Но от этого он не кажется менее опасным. Наоборот — в его неповоротливости чувствуется какая-то первобытная, животная сила, которая не нуждается в скорости.
Лицо у него простое, почти бездумное — крупные черты, тяжёлая челюсть, маленькие, глубоко посаженные глаза, которые ничего не выражают. Он похож на огромное полено, на кусок дерева, из которого кто-то вырубил подобие человека. Я смотрю на него и понимаю: это машина. Ему не нужно думать. Ему говорят — он делает. Без сомнений, без размышлений, без жалости.
Он сидит на земле, прислонившись спиной к дереву, и молча жуёт хлеб. Иногда поднимает голову, смотрит на Главного — ждёт команды. Иногда переводит взгляд на меня — пустой, невидящий взгляд, будто я часть леса, камень, дерево. Не человек. Не враг. Не жертва. Просто — предмет.
---
Пятый — Весёлый. Он похож на сатира из старых сказок — таких же лохматых, кривоногих, с вечно улыбающимися лицами. Ему около тридцати. Тёмные, кучерявые волосы падают на лоб и на уши, крупными завитками обрамляют лицо, и он постоянно откидывает их назад — одним движением головы, небрежно, привычно.
Он не похож на других охотников. Другие выглядят злыми или уставшими, или просто пустыми. А он — весёлый. Я сначала подумала, что это маска, что под улыбкой скрывается что-то страшное. Но теперь, глядя на него, я не уверена. Может быть, он действительно весёлый. Может быть, ему нравится то, что он делает.
Голос у него громкий и звонкий — он перекрывает голоса всех остальных, даже когда не кричит. Он постоянно что-то говорит, смеётся, поворачивается то к одному, то к другому, хлопает Здоровяка по плечу, дёргает Новичка за рукав, подмигивает Лысому. Он шутит — я слышу, как другие смеются после его слов, хотя не понимаю, что он сказал. И когда он смеётся сам, его смех раскатывается по поляне, отражается от деревьев и теряется в темноте леса.
Он кажется безобидным. Но я не верю в безобидность. Не здесь. Не сейчас.
---
Шестой — Новичок. Он совсем мальчишка — на вид ему около пятнадцати, может быть, шестнадцати. Круглое лицо, светлые брови, голубые глаза, которые смотрят на мир с вечным удивлением. Он постоянно оглядывается по сторонам, будто видит всё в первый раз, будто не может поверить, что оказался здесь.
У него пробиваются усики — светлые, едва заметные, но он не бреет их. Наверное, хочет казаться старше. Наверное, думает, что с ними он выглядит как настоящий мужчина, как настоящий охотник. Но его щёки всё равно остаются по-детски круглыми, а голос иногда срывается на смешной писк — особенно когда он пытается возразить Лысому или когда Весёлый подшучивает над ним.
Над ним подтрунивают постоянно — я вижу это по тому, как он краснеет, как опускает глаза, как мнётся на месте, не знает, куда деть руки. Он ещё не научился отвечать, не научился защищаться. Он просто стоит и улыбается — растерянно, виновато, по-детски.
Он почти не смотрит на меня. А когда смотрит — быстро отводит глаза. Мне кажется, ему стыдно. Или страшно. Или и то, и другое.
---
Костёр трещит, бросает тени на их лица, делает их ещё более чужими, ещё более страшными. Где-то в лесу ухает сова, и Новичок вздрагивает, хватается за рукоять меча. Весёлый что-то говорит ему — я слышу его звонкий, смеющийся голос, — и другие смеются. Здоровяк даже не поднимает головы. Лысый потирает руки и скалится.
Тихий сидит чуть поодаль, не участвует в общем веселье. Он смотрит в темноту леса, и я вижу его профиль — уставший, острый, чужой. Главный греет руки над огнём и не смотрит ни на кого.
Я смотрю на небо сквозь дыры в кронах. Звёзды там такие же, как дома. Те же созвездия, та же луна, тот же холодный, далёкий свет. Ничего не изменилось. Только я теперь не дома. И никогда уже не буду. Я закрываю глаза. Пальцы онемели, запястья горят, губа распухла и саднит. Внутри, под рёбрами, сидит тот самый колючий комок страха, который не уходит, не тает, не отпускает.
Они — люди — сидят вокруг костра, и я слышу их голоса, смех, короткие перебранки. Я не понимаю ни слова, но я запоминаю всё. Каждый жест. Каждый взгляд. Каждую интонацию.
Потому что это мои враги.
Потому что я должна знать их, если хочу выжить.
Глава 3. Болото.
Отряд идёт уже пятый день по открытой местности, когда впереди показывается тёмная полоса. Она тянется от края до края, насколько хватает глаз, — мрачная, влажная, неприветливая.
Главарь останавливается, всматривается вдаль. Его лицо становится жёстким, сосредоточенным. Он что-то говорит — коротко, отрывисто, командует. Лысый отвечает — я слышу в его голосе страх, с которым он пытается спорить, но Главарь обрывает его одним резким словом.
Я смотрю на болото и чувствую, как внутри разгорается маленькая, холодная надежда. В наших краях были свои топи, и старшие учили меня читать их с детства: где мох стелется ковром — там топь, где трава растёт пучками — там можно ступить, где вода ряской покрыта — лучше обойти. Хотя бы здесь я сильнее их. Хотя бы в этом.
Верёвка дёргается — Лысый тянет меня за собой, бурчит что-то злое, и я делаю шаг вперёд, в сырость и туман.
---
Болото встречает нас тишиной. Не привычной тишиной, когда звери затаились, а птицы примолкли. Здесь тишина настоянная, плотная, тяжёлая — как вата, заложенная в уши. Даже ветер не шелестит. Только изредка булькает вода где-то в глубине, и эти звуки кажутся неестественно громкими, почти неприличными в этом мёртвом месте.