Мика Эль – Цена выбора (страница 1)

Мика Эль

Цена выбора

ПРОЛОГ.

Лес в этот час — золотой. Я люблю это время — когда солнце уже не жжёт, а гладит, когда тени становятся длинными и мягкими, когда свет пробивается сквозь густые кроны, зажигает мох и делает многовековые стволы тёплыми, почти живыми. Где-то в глубине поёт птица, ей отвечает другая, и их голоса переплетаются с шорохом листвы и журчанием ручья в низине. Я вдыхаю этот запах — прелые листья, цветущий вереск, чуть-чуть дыма откуда-то издалека — и чувствую, как лес наполняет меня, как его древняя сила течёт по моим венам, успокаивая, согревая, даруя покой.

Я сижу на корнях старого клёна. Кора у него тёплая от летнего солнца, шершавая под пальцами, и я машинально глажу её, успокаивая себя этим знакомым, родным прикосновением. Рядом, на суку соседнего дерева, висят мой лук и колчан — я всегда так делаю: оружие рядом, дети под присмотром. Внизу, у ручья, трое эльфийских малышей возятся в воде, и я называю их своими, хотя они не мои по крови. Какая разница? В лесу все дети — наши. Мы их бережём, потому что их мало, потому что каждый ребёнок — чудо, особенно теперь, когда наш народ тает с каждым годом.

Там, в низине, где ручей делает петлю и вода замедляет свой бег, они играют. Самый младший, Ллаэн — ему на вид около пяти — стоит по колено в прозрачной воде и пытается поймать серебристых мальков голыми руками. Каждый раз, когда рыбки ускользают из его маленьких ладоней, он взвизгивает от восторга и заливается звонким смехом, похожим на ручей — такой же чистый и беззаботный. Двое старших, близнецы Айлин и Таур, делают вид, что заняты важным делом — строят плотину из камней, — но я вижу, как они то и дело косятся на Ллаэна и прячут улыбки в ладонях. Им почти шестьдесят, они уже считают себя взрослыми и думают, что ловить рыбу руками — глупость для маленьких. Но я замечаю, как один из них, когда думает, что никто не видит, тоже засматривается на серебристые всплески.

Я смотрю на детей, и сердце моё наполняется чем-то тёплым, тягучим, похожим на медовый настой, который мать давала мне по утрам в детстве. Лениво жую травинку и думаю о том, что завтра надо будет сходить на опушку за ягодами — черника в этом году уродилась на славу, и матери будут рады. Хотя они же будут ругаться, если узнают, что мы опять гуляем так далеко от поселения. Но сегодня такой приятный вечер, дети так счастливы, а воздух такой мягкий и тёплый, что я не могу заставить себя позвать их обратно. Пусть играют. Пусть смеются. Лес нас защитит.

Но краем глаза я всё равно скашиваюсь на тропу — туда, где лес смыкается с холмами, за которыми начинаются человеческие земли. Не знаю, почему так тревожно на душе сегодня. Просто вечер какой-то другой — слишком спокойный, слишком тихий, будто лес затаил дыхание и ждёт чего-то.

— Тише вы, — кричу я детям беззлобно, скорее для порядка, чем потому что они действительно шумят. — Весь лес уже распугали.

— А тут и никого нет! — Ллаэн выпрямляется во весь свой маленький рост, вода стекает с его длинных волос серебряными нитями, а на лице сияет такая счастливая, такая открытая улыбка, что у меня само собой теплеет в груди. — Тиссэя, а почему нам нельзя ходить дальше за холмы?

Я замолкаю, подбирая слова. Как объяснить ребёнку — такому чистому, такому доверчивому, — что за холмами живут те, кто убивает не ради выживания, а ради удовольствия? Те, кто воюют даже между собой, сжигая целые деревни и не щадя ни детей, ни стариков? Как сказать малышу, что там, за этими золотыми холмами, за этой тёплой дымкой, на самом деле живёт смерть?

— Люди — это те, кто не слышит лес, — говорю я наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Они рубят деревья, не спрашивая у них разрешения. Убивают зверей ради веселья. Они не видят жизни вокруг — только вещи, только то, что можно взять, продать, использовать. А нас нас они ненавидят. Потому что мы другие.

Глава 1. Первая ночь.

Костёр разгорелся, когда небо стало совсем тёмным.

Я сидел на бревне, чистил нож, но больше смотрел на огонь. Усталость навалилась после перехода через равнину. Ноги гудели, плечи ломило от котомки. Вокруг шумели. Клаус уже начал цедить что-то про эльфов и их длинные уши. Джек травил байку, размахивал руками, едва не опрокинул котелок. Лука слушал, раскрыв рот, и хихикал в кулак. Ганс молчал, как обычно, — он вообще мало говорит, только когда спрашивают. Бернард в стороне, возился с картой, но как всегда слушал краем уха.

Я тоже слушал, но мысли были далеко.

— ...а она ему как даст! — Джек заржал. — Он летит, ноги вверх, а баба эта...

— Врёшь ты всё, — буркнул Ганс.

— Ничего не вру! Вот чтоб мне провалиться!

— Ты уже раз пять сегодня проваливался, — прыснул Лука.

Все засмеялись. Я тоже усмехнулся, но мысли всё равно возвращались к тому, что осталось дома.

— Главарь, — вдруг сказал Лука. — А её кормить будут?

— Чего? — Бернард поднял голову.

— Ну, эльфийку. Она же сутки уже идёт, с самого утра. Может, хоть хлеба дать?

Клаус фыркнул:

— Ишь какой заботливый. Может, ты её ещё на ручки возьмёшь?

— Я ничего, — Лука смутился. — Просто если сдохнет по дороге, нам же не заплатят.

— Умный, да? — Клаус оскалился. — Не сдохнет. Эльфы живучие.

— Заткнись, — коротко бросил Бернард. — Ща разберёмся.

Недолго думая окликнул меня.

— Нанталь! Возьми отнеси ей, малой прав, сутки без еды — товар портится.

Я молча кивнул. Налил в миску похлёбки, отломил хлеба. Встал.

Она сидела на земле, прислонившись к камню. Волосы спутанные, грязные, в них застряли листья. Одежда порвана. Лицо бледное, глаза — зелёные, огромные, полные ненависти. И страха. Она прятала его, но я видел.

Я поставил миску на землю. Ногой пододвинул ближе к ней.

— Жри, — бросил я. — Живая нужна.

Она не шелохнулась. Я постоял, глядя на неё. Потом вытащил флягу, бросил рядом. Фляга стукнулась о камень, покатилась, остановилась у её ноги.

— Вода.

Ничего. Даже не взглянула. Плюнул. Развернулся и ушёл. Не моё дело. Главарь велел — я сделал.

Ночью я не спал. Сидел у костра, смотрел на угли. Лука уже свернулся калачиком и посапывал. Ганс ворочался во сне. Клаус пил из фляги и бормотал что-то про эльфов. Я думал о доме. О дочке. О том, сколько ещё денег нужно, чтобы вылечить её. Каждый день в пути приближал меня к цели, но казалось, что мы идём бесконечно долго. Взгляд сам упал в сторону камня, где сидела эльфийка.

Она дрожала. Холодно было даже мне у костра, а она в одной тонкой рубашке. «Надо бы дать ей что-то», — подумал я. Поёжился. Потянул плащ плотнее на плечи. Товар, — сказал я себе. — Не дай замёрзнуть. Но не встал.

Плащ был один. И он был мой. Если я отдам — замёрзну сам. Я отвернулся от нее подумав, стащил с себя старую рубаху, всё равно почти не греет. Кинул в сторону эльфийки, не глядя, куда попадёт.

— На, — буркнул я в темноту. — Чтоб не околела.

Не знаю, взяла ли. Не смотрел.

Сел на своё место. Костёр почти прогорел. Клаус наконец уснул, уронив флягу в траву.

Я смотрел на угли и чувствовал, как в груди что-то саднит. Не от холода.

«Дурак, — подумал я. — перевожу на нечисть вещи».

Но когда поднял глаза, она смотрела на меня своими огромными глазищами. Из-за камня, из темноты. Сжимала в руке хлеб, который не тронула при мне, жевала. И смотрела. Я отвернулся.

Глава 2. Чужие.

Верёвка впивается в запястья, перетягивает их так сильно, что пальцы начинают неметь, а каждый удар сердца отдаётся тупой пульсирующей болью в кистях. Я сижу на холодной земле, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дуба, и смотрю на них. Теперь, когда страх немного отпустил — не ушёл, нет, он всё ещё сидит где-то глубоко в груди, скрученный в тугой колючий комок, но уже не застилает глаза красной пеленой, — я вижу их впервые по-настоящему.

Люди.

Я слышала о них всю свою жизнь. Матери пугали ими непослушных детей: «Не ходи за холмы, там люди — они крадут эльфов и продают их в рабство». Старейшины рассказывали на вечерних собраниях о войнах, которые люди вели против нашего народа, о лесах, которые они выжгли, о древних деревьях, которые срубили без спроса. Но никто — ни одна сказка, ни одно предупреждение, ни одна страшная история — не подготовил меня к тому, какими они были на самом деле.

Их лица — грубые, мясистые, с крупными чертами, будто кто-то лепил их из непослушного теста и не захотел доделывать. У людей нет той лёгкости, той остроты линий, к которым я привыкла с детства. Их челюсти тяжёлые, квадратные, носы широкие и часто неровные — сломанные и криво сросшиеся. Уши — маленькие, круглые, прижатые к голове, почти незаметные под шапками спутанных, сальных волос. Уродливые. Чужие. Неправильные.

Их кожа — не как у нас. Не гладкая, не светящаяся изнутри тем мягким, серебристым светом, который дарит лес каждому эльфу. У людей кожа красноватая, обветренная, в мелких прыщах и веснушках, в старых шрамах и свежих царапинах. Они пахнут — потом, кислым вином, железом и чем-то прогорклым, животным, от чего меня тошнит.

Я разглядываю их по очереди, запоминаю каждого, потому что это мои враги. Потому что я должна их знать, если хочу выжить.

---

Первый — Главный. Тот, кто командовал ими в лесу. Ему около сорока — или чуть больше, я плохо умею определять возраст людей, они все выглядят старыми и изношенными. Он высокий, широкоплечий, и даже в полумраке, при свете костра, видно, что под одеждой скрываются тугие мышцы и старые, давно зажившие раны. Его лицо рассекает пополам старый шрам — неровный, рваный, пересекающий левую бровь, спускающийся через щеку и теряющийся в жёсткой, небритой щетине на подбородке. Кожа вокруг шрама стянута, веко на левом глазу опущено, и от этого его лицо кажется перекошенным, похожим на страшную маску.