Мика Эль – Цена выбора (страница 16)

— Ты еще кто?

— Отпусти её, — голос Главного тихий. Спокойный. И от этого спокойствия у меня мороз по коже.

— Я заплатил. Трактирщику...

— Он не в счёт, — перебивает Главный. — Я везу этот товар. И я отвечаю за него. Отпусти.

Мужчина не торопится. Смотрит на Главного, оценивает. Оружие. Шрамы. Взгляд.

— Ты понимаешь, что я могу пожаловаться? Я оплатил...

— Жалуйся, — Главный не повышает голоса. — Но сейчас ты отпустишь её, или я помогу тебе это сделать. Деньги получишь обратно, но к ней ты не притронешься.

— Это дорого стоило...

— Мне плевать, — Главный делает шаг в комнату. Один шаг. — Отпусти. Последний раз говорю.

Мужчина смотрит на меня. Потом на Главного. Несколько долгих секунд оценивает — взвешивает, стоит ли спорить, насколько серьёзен этот человек в потрёпанной одежде и с арбалетом за спиной. Потом — медленно — разжимает пальцы.

— Ты пожалеешь, — говорит он, поправляя одежду.

Мужчина выходит. Не торопится. В дверях оборачивается, смотрит на меня. Усмехается.

— В другой раз, красавица.

Он уходит. Он кивает — коротко, учтиво, как воспитанный человек, который знает правила приличия, — и выходит. В коридоре поправляет воротник, неторопливо уходит. Его шаги удаляются, затихают, сливаются с общим шумом постоялого двора.

— Цела? — спрашивает спаситель коротко.

Я киваю. Не могу говорить. Зубы стучат, колотится сердце, всё тело дрожит мелкой, противной дрожью, которую я не могу остановить.

— Караульный у двери будет,

Он выходит. Не оглядывается. Я для него ценный товар, а товар берегут.

Я остаюсь одна. Сжимаюсь в комок на кровати, обхватываю колени руками, утыкаюсь в них лицом. Дышу. Вдох. Выдох. Снова вдох. В комнате темно, только луна светит в маленькое запылённое окно, рисуя бледные прямоугольники на полу.

В коридоре тихо. Потом — шаги. Твёрдые. Спокойные. Кто-то садится на пол, прислоняется к косяку. Я слышу, как скрипят половицы под тяжестью тела, как тихо звенит арбалет, поставленный у стены.

— Нанталь? — шепчу я. Голос тонкий, чужой, как у маленькой девочки, которая потерялась в лесу.

Молчание. Такое долгое, что я уже думаю — послышалось.

— Я здесь, — отвечает он, наконец. Коротко. Тихо.

Он ничего больше не говорит. Не спрашивает, как я. Не утешает. Он просто сидит у двери. И этого почему-то достаточно.

Я ложусь. Смотрю на дверь. На щель под ней — там, в коридоре, темно, но я знаю, что он там. Сидит на холодном полу, прислонившись спиной к косяку. Может быть, смотрит в потолок. Может быть, закрыл глаза. Может быть, тоже не спит. Я не сплю. Но и не боюсь больше.

Утром Главный заходит, осматривает комнату — быстрым, цепким взглядом, привыкшим замечать детали. Проверяет окно, замок, моё лицо — нет ли новых синяков, ссадин, следов.

— Ночное запомни, — говорит коротко. — Если кто ещё полезет — ори.

Я открываю рот, хочу сказать что-то — спасибо, может быть, или просто «хорошо». Но он перебивает, даже не дав начать:

— Не из доброты. Ты дорого стоишь.

Он разворачивается и уходит, бросив через плечо:

— Выходим скоро.

В коридоре я прохожу мимо Нанталя. Он сидит на полу, прислонившись к стене, — за ночь он не ушёл. Под глазами тёмные круги, лицо бледное, осунувшееся, волосы спутаны. Когда я подхожу, он поднимает взгляд. Встречается со мной глазами на секунду — не больше.

Я хочу что-то сказать. Но не знаю как. Слов нет. Или они есть, но язык не слушается, горло сжимается.

— Спасибо, — выдыхаю я. Коротко. Всё, что могу.

Он кивает. Один раз. Молчит. Не улыбается. Я иду дальше. Не оборачиваюсь. Боюсь, что если обернусь — начну разговор.

Отряд собирается у коновязи — кто-то зевает, потирая заспанные глаза, кто-то жуёт хлеб на ходу, запивая водой из фляги. Лысый ворчит, что не выспался, солома воняла, кто-то громко храпел. Весёлый напевает себе под нос мелодию, которую он тянет уже вторую неделю.

Я смотрю на дорогу. Она уходит вперёд, за пологие холмы, за рощу, за ленту реки, которая блестит на солнце. Там — столица. Там рынок. Там меня поставят на помост, как корову, и будут торговаться: кто даст больше, тот и хозяин.

Там люди, которые смотрят на таких, как я, и видят только диковинную игрушку. Там те, кто заплатит хозяину, чтобы получить меня на ночь — бить, кусать, делать что захочется, потому что у товара нет желаний. Там меня назовут вещью. Не в глаза — они будут улыбаться, говорить красивые слова, трогать мои уши и волосы. Но я буду вещью. И я это знаю.

Я поднимаю руку к лицу. Скула болит — там, куда он ударил. Губа распухла, в уголке запеклась кровь. Я стираю её тыльной стороной ладони, смотрю на красную полосу на коже. Товар. Я — товар. Который можно ударить. Который можно продать. Который не скажет «нет», потому что у товара нет голоса.

Глава 17. Перед столицей.

ТАВЕРНА, РАННЕЕ УТРО

Я не спал всю ночь. Сидел на полу, прислонившись спиной к холодной каменной стене коридора, и смотрел в темноту. Арбалет лежал на коленях — заряженный, на всякий случай. Дверь в её комнату была закрыта. Ключ торчал в замке — Бернард оставил его, чтобы я мог быстро войти, если понадобится. Никто не пришёл. Тот мужчина не вернулся. Но я всё равно не сомкнул глаз — слушал, как скрипят половицы внизу, как где-то за стеной возится мышь, как она, эльфийка, иногда вздыхает во сне за дверью. Тихо. Почти неслышно. Но я слышал.

Когда небо за маленьким чердачным окном начало светлеть, внизу послышались шаги. Бернард поднялся по лестнице, бесшумно, как кошка. Кивнул мне, провернул ключ, открыл дверь.

— Выходи, — сказал он внутрь.

Она появилась на пороге — бледная, осунувшаяся, с разливающимся кровоподтёком на лице. Вчерашний удар -- кожа вокруг глаза пожелтела, припухла, на губе запеклась кровь. Посмотрела на меня. Я поднялся с пола. Хотел что-то сказать — не нашёл слов. Горло сжалось, язык прилип к нёбу.

— Спасибо, — сказала она. Тихо. Почти без звука.

«Дурочка, — подумал я. — Благодарит меня. А я её завтра продам. Деньги получу. И уйду. А она спасибо».

Я не ответил. Не мог. Она прошла мимо. Близко. Так близко, что я почувствовал запах её волос — пыль, дым, и что-то ещё, лесное, чужое, что не выветрилось за недели дороги. Она не обернулась.

Она прошла мимо. Близко. Так близко, что я почувствовал запах её волос — пыль, дым, и что-то ещё, лесное, чужое, что не выветрилось за недели дороги.

Я смотрел ей в спину, пока она не скрылась на лестнице. Потом перевёл взгляд на пустой дверной проём. На продавленный матрас, на смятую простыню, на тёмное пятно на подушке — может быть, кровь.

— Нанталь, — позвал Бернард снизу. — Идём.

Я разжал пальцы — только сейчас заметил, что всё это время сжимал кулаки. Ногти оставили глубокие следы на ладонях. Спустился вниз.

В общей зале уже суетился хозяин, протирая стойку грязной тряпкой. Увиделнас поежился — кивнул, но ничего не сказал.

— Повозка нужна, — произнес Бернард. — До столицы.

Хозяин закивал — быстро, заискивающе. После вчерашнего он смотрел на Бернарда со страхом, смешанным с уважением.

— Есть у меня одна. Не новая, но довезёт. И лошадь своя, и человек есть — Михал, старый, надёжный. Он вас отвезёт и повозку обратно приведёт.

— Сколько?

Хозяин назвал цену. Бернард не торговался. Отсчитал монеты — медленно, одну за другой, глядя хозяину в глаза.

— Чтоб без фокусов.

— Что вы, что вы, — хозяин спрятал деньги за пазуху. — Он мужик тихий, язык за зубами держать умеет.

Он повёл нас во двор. Повозка стояла у сарая — старая, деревянная, с высокими бортами и навесом из потрёпанной парусины. Лошадь — худая, лохматая, с облезлой шерстью — дремала, понурив голову. Рядом, на облучке, сидел мужичок лет пятидесяти — сморщенный, молчаливый, с бесцветными глазами человека, который давно понял, что лучше ничего не видеть и не слышать.

— Не развалится? — спросил Клаус, оглядывая повозку.

— Доедете, — хозяин обиженно пожал плечами. — Тут недалеко уже.

Бернард кивнул мне в сторону повозки:

— проверь.