Мика Эль – Цена выбора (страница 17)

Я возился с упряжью уже несколько минут — дёргал ремни, проверял пряжки, подтягивал ослабшие узлы. Старый извозчик, сидел на облучке, молча наблюдал, но не вмешивался — его дело править лошадью, а не спорить с вооружёнными охотниками.

Я мог сделать это быстрее. Но не торопился. Потому что если я подниму голову сейчас, то увижу её. А если увижу — не смогу сделать то, что должен. Я слышал её дыхание. Она сидела в повозке, под навесом, но я чувствовал её взгляд — тяжёлый, горячий, он прожигал дыру между лопаток. Она смотрела на меня. Я знал.

Я не оборачивался.

Пальцы замерли на пряжке на секунду дольше, чем нужно. Я сжал кожу ремня, потом разжал. Поправил сбрую, хотя она уже и так была поправлена. Челюсть напряглась — так сильно, что заболели зубы.

— Долго ты там? — крикнул Клаус. — выдвигаться пора!

Я молча затянул последний узел. Выпрямился. Всё ещё не глядя в её сторону, отошёл от лошади, забрался в повозку. Сел на край, спиной к ней. Смотрел на дорогу.

Лошадь фыркнула. Повозка скрипнула, качнулась и тронулась с места.

Я смотрел вперёд, туда, где за холмами дымила столица. Там, за этими стенами, я получу деньги. Сяду на корабль. Поплыву домой. Отдам лекарю всё до последней монеты. Дочка поправится.

Я повторял это себе, как молитву. Как заклинание.

Она поправится.

Но пальцы всё равно дрожали. Я спрятал их в рукава, чтобы никто не увидел

Она прошла мимо. Близко. Так близко, что я почувствовал запах её волос — пыль, дым, и что-то ещё, лесное, чужое, что не выветрилось за недели дороги.

Я смотрел ей в спину, пока она не скрылась на лестнице. Потом перевёл взгляд на пустой дверной проём. На продавленный матрас, на смятую простыню, на тёмное пятно на подушке — может быть, кровь.

— Нанталь, — позвал Бернард снизу. — Идём.

Я разжал пальцы — только сейчас заметил, что всё это время сжимал кулаки. Ногти оставили глубокие следы на ладонях. Спустился вниз.

В общей зале уже суетился хозяин, протирая стойку грязной тряпкой. Увиделнас поежился — кивнул, но ничего не сказал.

— Повозка нужна, — произнес Бернард. — До столицы.

Хозяин закивал — быстро, заискивающе. После вчерашнего он смотрел на Бернарда со страхом, смешанным с уважением.

— Есть у меня одна. Не новая, но довезёт. И лошадь своя, и человек есть — Михал, старый, надёжный. Он вас отвезёт и повозку обратно приведёт.

— Сколько?

Хозяин назвал цену. Бернард не торговался. Отсчитал монеты — медленно, одну за другой, глядя хозяину в глаза.

— Чтоб без фокусов.

— Что вы, что вы, — хозяин спрятал деньги за пазуху. — Он мужик тихий, язык за зубами держать умеет.

Он повёл нас во двор. Повозка стояла у сарая — старая, деревянная, с высокими бортами и навесом из потрёпанной парусины. Лошадь — худая, лохматая, с облезлой шерстью — дремала, понурив голову. Рядом, на облучке, сидел мужичок лет пятидесяти — сморщенный, молчаливый, с бесцветными глазами человека, который давно понял, что лучше ничего не видеть и не слышать.

— Не развалится? — спросил Клаус, оглядывая повозку.

— Доедете, — хозяин обиженно пожал плечами. — Тут недалеко уже.

Бернард кивнул мне в сторону повозки:

— проверь.

Я возился с упряжью уже несколько минут — дёргал ремни, проверял пряжки, подтягивал ослабшие узлы. Старый извозчик, сидел на облучке, молча наблюдал, но не вмешивался — его дело править лошадью, а не спорить с вооружёнными охотниками.

Я мог сделать это быстрее. Но не торопился. Потому что если я подниму голову сейчас, то увижу её. А если увижу — не смогу сделать то, что должен. Я слышал её дыхание. Она сидела в повозке, под навесом, но я чувствовал её взгляд — тяжёлый, горячий, он прожигал дыру между лопаток. Она смотрела на меня. Я знал.

Я не оборачивался.

Пальцы замерли на пряжке на секунду дольше, чем нужно. Я сжал кожу ремня, потом разжал. Поправил сбрую, хотя она уже и так была поправлена. Челюсть напряглась — так сильно, что заболели зубы.

— Долго ты там? — крикнул Клаус. — выдвигаться пора!

Я молча затянул последний узел. Выпрямился. Всё ещё не глядя в её сторону, отошёл от лошади, забрался в повозку. Сел на край, спиной к ней. Смотрел на дорогу.

Лошадь фыркнула. Повозка скрипнула, качнулась и тронулась с места.

Я смотрел вперёд, туда, где за холмами дымила столица. Там, за этими стенами, я получу деньги. Сяду на корабль. Поплыву домой. Отдам лекарю всё до последней монеты. Дочка поправится.

Я повторял это себе, как молитву. Как заклинание.

Она поправится.

Но пальцы всё равно дрожали. Я спрятал их в рукава, чтобы никто не увидел

Глава 18. Конец.

Город вырастает из тумана медленно.

Сначала просто тёмная полоса на горизонте, грязно-серая на фоне бледного неба. Потом башни, шпили, стены — массивные, сложенные из тёмного камня, с узкими бойницами. Потом — запахи. Дым, горелое сало, навоз, кислое пиво, немытые тела — всё смешивается в один тяжёлый, густой воздух, от которого трудно дышать. Я смотрю на столицу, и внутри всё обрывается.

Повозка скрипит на ухабах, подпрыгивает на камнях мостовой. Деревянные борта давно не крашены, парусина навеса потрёпана ветром, но это лучше, чем идти пешком. По крайней мере, я могу сидеть. Извозчик, молча правит лошадью. Он не оборачивается. Не смотрит на нас.

— Красиво? — спрашивает Новичок, сидя на краю повозки.

— Страшно, — отвечаю я.

Он хочет сказать что-то ещё, но Лысый бьёт его по плечу:

— Заткнись уже.

Новичок замолкает. Косится на меня, отводит взгляд.

У ворот нас останавливает стража. Четверо в кожаных куртках, с короткими мечами на поясах. Один подходит к повозке, оглядывает нас.

— Кто такие? — спрашивает.

— Охотники, — Главный показывает какой-то значок. — Возвращаемся с промысла. Товар везём.

— Какой товар?

— Эльф. Чистокровка.

Стражник заглядывает под навес, видит меня. Взгляд скользит по лицу, по связанным рукам, по ушам.

— Эльф, — говорит он. Не вопрос. Просто констатирует.

— Проезжайте.

Город оглушает. Крики торговцев, стук колёс по камням, рёв ослов, плач детей, чья-то ругань — всё сливается в один сплошной гул, от которого начинает болеть голова. В воздухе висит мелкая пыль, оседает на лице, на волосах, на одежде. Я сижу в повозке, низко опустив голову. Верёвка на запястьях. Натанль рядом, на краю, спиной ко мне.

— Смотри, — говорит он тихо, не оборачиваясь. Только это слово. Я поднимаю голову.

Люди на улицах оборачиваются. Кто-то крестится, кто-то плюёт в нашу сторону, кто-то просто таращится, разинув рот. Дети бегут следом, кричат что-то.

— Эльф! Эльфа везут!

— Уши! Глянь, уши какие!

— Редкая птица, — хмыкает кто-то из толпы.

Повозка едет дальше. Я считаю толчки колёс на стыках мостовой.

Дворцовая стража другая. Вышколенная, молчаливая, с холодными глазами. На них кольчуги, короткие алебарды в руках.

— Охотники. К лорду Ривену. По договору, — говорит Главный.