Мика Эль – Цена выбора (страница 15)

— Ты уже... говоришь. Хорошо.

Я не знаю, что он имеет в виду — хорошо для пленницы? Хорошо для эльфийки? Хорошо вообще? Но он сказал «хорошо», и это что-то значит.

— Кир учил,

Он усмехается. Коротко, безрадостно, одними уголками губ.

— Научил.

Он замолкает. Я жду, что он скажет ещё что-то — может быть, то, что висит в воздухе между нами, тяжёлое, как свинцовые тучи перед грозой. Но он не добавляет ни слова. Только сжимает верёвку в руке — не дёргает, просто держит, будто проверяет, что она ещё здесь, что я ещё здесь, что ничего не изменилось.

Я не спрашиваю больше. Не умею. Слов не хватает, да и что спрашивать — я и так знаю. Скоро всё кончится. Так или иначе. И этот разговор, и эта дорога, и эти верёвки на руках.

К вечеру небо над горизонтом начинает светлеть — не от заката, потому что солнце ещё не село, а от тысяч огней, горящих где-то за пологими холмами. Столица. Ещё далеко, но её дыхание уже чувствуется в воздухе — запах дыма от сотен печей, жареного мяса с уличных лотков, конского навоза, который никто не убирает, и чего-то ещё, неуловимого, суетливого, чужого и пугающего. Город пахнет так же, как люди, которые в нём живут, — терпко, шумно, навязчиво.

Главный останавливает отряд на небольшом пригорке, откуда видна вся дорога до самого горизонта.

— До темноты всё равно не дойдём, — говорит Главный, оглядываясь по сторонам. — Вставайте на ночлег здесь.

Лысый первым замечает тёмную громаду постоялого двора на обочине тракта — низкое, приземистое здание с покосившейся вывеской и тусклым светом в маленьких закопчённых окнах. Изнутри доносится гул голосов, звон посуды, иногда — пьяный выкрик или грубый хохот.

— Бернард, может, там переночуем? — Лысый потирает ладони и кивает в сторону двора. — Последний раз перед столицей. Под крышей, по-людски хоть.

— Денег много? — хмыкает Весёлый, но без обычной насмешки.

— Спросим. Авось недорого возьмут.

Главный молчит несколько секунд, оглядывает двор, потом отряд, потом меня. Усталость на лицах, кажется, решает дело.

— Ладно, — кивает он. — Зайдём.

Внутри постоялого двора пахнет кислым пивом, жареным луком и потом. За длинными столами сидят возчики, торговцы, несколько человек в дорожной пыли. Когда мы входим — все, все сразу, с оружием, с арбалетами, с цепями на поясах, — несколько голов поворачиваются в нашу сторону. Взгляды скользят по лицам, по оружию, потом по мне. Задерживаются. Отводят. Кто-то сплёвывает под стол. Кто-то тихо говорит соседу что-то — я не разбираю слов, но тон слышу. Главный не обращает внимания. Он подходит к стойке, за которой возится низкорослый быстроглазый мужик с масляной улыбкой и руками, которые вечно что-то перетирают.

— Комнаты нужны, — говорит Главный. — На всех.

Хозяин поднимает глаза, окидывает отряд цепким взглядом. Прикидывает что-то в уме — я вижу, как бегают его глазки.

— Комнат, господин хороший, нет, — отвечает он, разводя руками. Улыбка не сходит с его лица, но в глазах появляется что-то другое — оценка, расчёт. — Совсем нет. Люду набилось — кто в столицу, кто из столицы. Всё занято.

Главный молчит. Смотрит на хозяина. Тот выдерживает взгляд секунд пять, потом отводит глаза и вздыхает — деланно, театрально.

— Впрочем... — он понижает голос, будто делает одолжение. — Для вас могу одну комнатку выделить. Наверху. Совсем маленькую, правда, но под замком. Для товара вашего, — он кивает в мою сторону, и улыбка становится чуть маслянистее. — Чтоб не бузили, чтоб глаз лишний не видел. А сами — где хотите. В зале, в конюшне... у меня сено свежее, недорого возьму. Лысый открывает рот, чтобы возразить — я вижу, как он сжимает кулаки, — но его жестом останавливает вожак.

— Сколько?

Хозяин называет цену. Главный не торгуется. Отсчитывает монеты — медленно, одну за другой, глядя хозяину в глаза.

— Ключ.

Хозяин протягивает ключ — большой, чугунный, с выщербленной головкой. Главный берёт, не глядя.

Меня ведут в маленькую комнатку под самой крышей. Узкая кровать с продавленным матрасом, который помнит сотни тел до меня, шаткий стул, умывальник с треснутой кружкой. Половицы скрипят под ногами — жалобно, протяжно, как живые. Пахнет пылью, старой соломой и чем-то кислым, застоявшимся, что въелось в стены за много лет. После недель в лесу, под открытым небом, на холодной земле, в горах, где единственной защитой от ветра был чужой плащ, брошенный на плечи, это место кажется почти дворцом. Тёплым, сухим, почти безопасным.

— Сиди тут, — Главный кивает на кровать. — Дверь закроем. Утром выходим. Еду принесут.

Я киваю. Что ещё мне остаётся? Спорить бесполезно — я пробовала в первые дни, быстро поняла, что это только добавляет синяков. Дверь закрывается. Ключ поворачивается в замке — сухо, громко, окончательно.

Я одна. Впервые за долгое время — совсем одна. Никто не дышит рядом, не храпит, не ворочается во сне. Никто не следит краем глаза, не проверяет верёвки, не смотрит в спину. Только я и эти стены, которые помнят чужие тайны и молчат о них.

Я ложусь на кровать, не раздеваясь. Чистая простыня пахнет травами — лавандой, кажется, или мятой, — и этот запах такой родной, такой лесной, что у меня сжимается горло. Тепло. Тишина. Только где-то далеко внизу гулко переговариваются голоса, звенит посуда, кто-то смеётся — пьяным, беспечным смехом. Я почти засыпаю. Проваливаюсь в липкую полудрёму, где мысли путаются и теряют смысл, где прошлое смешивается с настоящим.

Шаги за дверью.

Я просыпаюсь не сразу — где-то на границе сна и яви, когда тело ещё не понимает, где находится, а голова пытается удержать ускользающие картинки. Шаги. Это не их шаги. Чужие. Твёрдые. Уверенные. Кто-то идёт по коридору. Медленно. Останавливается у моей двери.

Тишина. Такая густая, что я слышу, как стучит моё сердце.

Потом — тихий смешок. Спокойный. Даже ленивый. Смешок человека, который привык, что ему всё позволено, что все двери открываются перед ним, а люди расступаются.

Дверь открывается.

— Ну, здравствуй, — говорит голос. Негромкий, бархатистый, с лёгкой хрипотцой. Голос человека, который знает себе цену и не сомневается, что другие знают её тоже.

На пороге стоит мужчина. Лет сорока, холёный, с аккуратной бородкой и дорогой одеждой — тёмный бархат, серебряная пряжка на поясе, кожаные сапоги без единой царапины. Он не пьян. Он просто расслаблен, как человек, который только что хорошо поужинал и теперь пришёл за обещанным развлечением. Он смотрит на меня. Спокойно. Медленно. Как на кусок мяса на рыночном лотке — выбирает, годится ли.

— Неплохо, — говорит он, прикрывая за собой дверь. Голос у него низкий, уверенный, без единой дрожжи сомнения. — Хозяин не обманул. Чистокровка, говорят? И глаза... такие.

Он делает шаг в комнату. Не торопится.

— Зачем? — спрашиваю я. Голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо.

Он усмехается. Коротко, без злости.

— Зачем, говоришь? — он наклоняет голову, разглядывает мою фигуру, руки, грудь. — Я заплатил деньги. Хозяин сказал — ты товар. А товар используют по назначению. Ты же знаешь, что это значит?

Он подходит ближе. Протягивает руку — к моему лицу, к губам. Водит пальцем по нижней губе, медленно, задумчиво.

— Такие губы... говорят, эльфийки очень нежные. И горячие внутри. Правда?

Я отшатываюсь. Прижимаюсь к стене.

— Не трогай.

— А кто мне запретит? — он убирает руку, но не отступает. Смотрит сверху вниз, с лёгким любопытством, как кот на мышь, которая ещё не поняла, что обречена. — Ты одна в комнате. Дверь заперта. Кричать бесполезно — внизу пьяные мужики, им плевать на эльфийку. А твои хозяева... они уже получили свои деньги. За ночь. Полностью. За всё, что я захочу.

Он расстёгивает пряжку на поясе. Неторопливо. Не сводя с меня глаз.

— Не бойся, — говорит он. — Я не буду грубым. Зачем портить такой товар? Но ты же понимаешь... я заплатил. И я получу то, за что заплатил.

Он шагает ко мне. Внутри всё обрывается. Страх — не тот, который я чувствовала раньше, когда падала с обрыва или когда Лысый замахивался плетью. Другой. Холодный, липкий, он заползает под кожу, в кости, в самое нутро. Он почти рядом. Я чувствую его дыхание — винное, тёплое, с кислым привкусом.

— ПОМОГИ! — крик вырывается из горла, дикий, нечеловеческий. — НАНТАЛЬ! ПОМОГИ!

Он не останавливается. Хватает меня за плечо, притягивает к себе. Пальцы впиваются в кожу — завтра там будут синяки, я уже знаю.

— Кричи громче, — говорит он спокойно, почти ласково. — Никто не придёт.

Я вырываюсь. Царапаю его по лицу — ногти оставляют красные полосы на шее. Он вздрагивает, хмурится.

— Ах ты, дрянь...

Он замахивается. Я не успеваю уклониться. Удар прилетает в скулу — резко, сухо, с глухим звуком, от которого в ушах звенит. Голова дёргается в сторону, перед глазами вспыхивают белые круги. На губах — металлический привкус крови. Я сплёвываю, но не падаю — он держит меня за плечо, не даёт осесть на пол.

— Будешь ещё царапаться дикарка? — спрашивает он. Голос всё такой же спокойный. Он поправляет воротник, проводит пальцами по царапинам, смотрит на кровь на подушечках. —Теперь ты мне должна.

Он снова тянет руку — к моему вороту, к груди.

— НАНТАЛЬ! — кричу я из последних сил. Кровь с губы течёт по подбородку, капает на рубаху. — ПОМОГИ!

Дверь распахивается с такой силой, что ручка врезается в стену, оставляя выбоину в старой штукатурке. На пороге — Главный. Лицо каменное. Глаза холодные. Мужчина не отпускает меня. Поворачивает голову, смотрит на вощедщего без страха. Даже с раздражением. Как на навязчивую муху.