Мика Эль – Цена выбора (страница 14)

---

Утром я просыпаюсь от того, что плащ сполз с плеча, открывая шею и ключицу ледяному пещерному воздуху.

Тихий сидит на том же месте. Смотрит на выход из пещеры, где за серой завесой снега угадывается новый день, новая дорога, новые часы пути. Не на меня. Не смотрит на меня.

Я возвращаю ему плащ. Молча.

Он берёт. Молча.

Наши пальцы не касаются. Наши взгляды не встречаются. Мы — два чужих существа, которых связала верёвка и которые почему-то всё ещё дышат одним воздухом.

Он встаёт, отряхивается, поправляет арбалет за спиной и идёт к Главному, который уже командует сборы, разгоняя сонную тишину пещеры хриплым, простуженным голосом.

Я смотрю ему в спину.

Он не оборачивается.

Ни разу.

Глава 15. Костер.

Вечер. Костёр трещит, искры летят в чёрное небо.

Я сижу на бревне, чищу арбалет. Краем глаза смотрю туда, где у дерева темнеет фигура — эльфийка сидит, привалившись к стволу. Верёвки новые, крепкие. Не сбежит. Клаус точит нож — вжик, вжик, вжик. Джек подкидывает ветки, насвистывает что-то про девицу и мельника. Лука пристроился рядом, смотрит на огонь круглыми глазами. Ганс молчит, но сегодня он даже улыбается — кажется, вспомнил что-то хорошее. Бернард в стороне, склонился над картой. Не мешает.

— Слушайте, — Джек потягивается, хрустит позвоночником. — Когда получим бабки за ушастую я уезжаю. На юг. К морю.

— Опять ты за своё, — Клаус кривится, но без злобы. Нож вжикает дальше.

— А что? Там тепло. Вино дешёвое. Бабы красивые. И никаких эльфов, — Джек щурится на огонь, будто уже видит закат над водой. — Домик сниму у самого берега. Маленький, белый. Буду рыбу ловить, пить, закаты встречать.

— Тебя через месяц выгонят за неуплату.

— А я не заплачу, — Джек хохочет, запрокидывая голову. — Я просто исчезну. Как утренний туман. Пф-ф-ф — и нет меня.

Лука слушает, раскрыв рот. Смотрит на Джека с таким восхищением, будто тот уже испарился чтобы не платить аренду.

— А вы? — переводит взгляд. — Куда вы?

Ганс отрывает взгляд от огня. Думает. Медленно, тяжело.

— Кобылу куплю, — говорит он. — Хорошую, молодую гнедую. И пахоту возьму.

— Ферму? — Лука опять удивлён.

— А то. Семью кормить надо. У меня жена, четверо детей. Младшему три года. Бегает уже, за курами гоняется.

Ганс говорит это просто, без гордости. Как факт.

— А ты, Клаус? — Лука поворачивается. — Ты куда?

Старик перестаёт точить нож. Пробует лезвие пальцем — острый. Довольно кивает.

— А я никуда. Останусь. Дело найду. Или с Бернардом дальше пойдём. Охота — она в крови.

— Ты всю жизнь этим занимаешься?

— А то. С шестнадцати лет. И ничего, жив. — Клаус усмехается, обнажая жёлтые зубы. — Не жалуюсь.

Бернард поднимает голову от карты. Смотрит на Луку поверх костра.

— А ты, парень? Сам то куда метишь?

Лука краснеет. Мнётся. Потом выпрямляется.

— Я я хотел бы рыцарем стать.

Тишина. Потом Джек хлопает себя по колену и заливается смехом.

— Рыцарем! Слышали? Наш молокосос — в рыцари!

— А что? — Лука обижается, щёки горят. — У нас в деревне был один. Он из бедноты, как я. Сначала оруженосцем был, потом дослужился. Вон какой важный стал — в серебре ходит.

— Доспехи нужны, — Клаус сплёвывает в огонь. — Меч. Конь. Деньги. Много денег. Откуда они у тебя?

— Вот поэтому я здесь, — Лука смотрит ему прямо в глаза. Глаза у него серьёзные, не по-детски. — Заработаю — куплю сначала меч, потом поступлю на службу. К барону или ещё кому.

— Ага дослужишься и будешь таких, как мы, ловить, — криво усмехается Клаус.

Лука молчит. Долго. Потом поднимает голову.

— Может, и буду. Но честно. По закону зато.

Клаус хочет ответить — наверное, что-то язвительное, — но Бернард жестом останавливает.

— Мечтать не вредно, — говорит Бернард спокойно. — Вредно не иметь цели.

Он смотрит на парня, а потом переводит взгляд на меня.

— А ты, Натанль? Ты всё молчишь.

Я смотрю на огонь. Угли красные, как кровь.

— Дочка больна, — говорю я. — Кашляет кровью, худеет, сил нет. Лекарь сказал — можно вылечить, но дорого. Очень дорого.

Лука смотрит на меня. Открывает рот, закрывает. Отводит взгляд. Джек перестаёт улыбаться. На секунду его лицо становится пустым — ни насмешки, ни веселья. Потом он пожимает плечами, возвращает улыбку — натягивает её, как маску.

— Всяко бывает, — говорит он. И замолкает.

Бернард кивает.

— Получим деньги скоро. Ещё немного потерпим.

Я киваю. Смотрю туда, где у дерева темнеет фигура. Эльфийка не спит — я вижу, как блестят её глаза в темноте. Она смотрит на огонь. Или на меня. Не знаю. Надеюсь, она не слышала, почему-то не хочется, чтобы понимала. Я делаю это ради дочери.

Глава 16. Тракт.

Дорога изменилась за последние дни — это чувствуется даже по тому, как ступают мои разбитые ноги. Ещё вчера мы брели по глухим тропам, где на милю вокруг не встретишь ни души, только ветер шуршит в сухой траве да редкие птицы кружат над головой в поисках добычи. А сегодня тракт стал шире, ровнее, утрамбован сотнями колёс и тысячью ног, и по нему то и дело проезжают повозки, нагруженные товаром, проносятся всадники в дорожной пыли, бредут усталые путники с котомками за плечами — кто в столицу, кто из неё, у каждого своя дорога и своя боль.

— Близко, — бросает Главный, даже не оборачиваясь. Голос у него спокойный, будничный, но я слышу в нём то, чего не слышала раньше — усталость или, может быть, облегчение. — Дня три — и будем на месте.

— Наконец-то, — выдыхает Лысый, и в его голосе тоже слышится что-то похожее на усталость. Слишком долгим оказался этот путь — для всех нас, даже для тех, кто держит верёвку.

Я смотрю на дорогу, и внутри у меня всё сжимается в тугой холодный узел, который не разжать, не распутать. Скоро. Совсем скоро. Столица, рынок, цепь на шее и чужой хозяин, который будет смотреть на меня как на вещь — как на кусок мяса или мешок зерна. Я знаю это. Я готовилась к этому все эти недели. Но знать и чувствовать — не одно и то же.

Я перевожу взгляд на Тихого. Он идёт рядом, чуть сзади и чуть справа, как всегда. Хмурый. Молчаливый. За эти долгие недели, проведённые в дороге, я научилась читать его лицо — не до конца, конечно, люди для меня до сих пор остаются загадкой, но кое-что я уже понимаю. Сегодня он тяжелее обычного. Губы сжаты, брови сдвинуты, взгляд уставлен куда-то в землю перед собой, будто он считает каждый камень на дороге и каждый камень причиняет ему боль.

Я долго собираюсь с мыслями, прежде чем заговорить. Слова всё ещё даются мне с трудом — я знаю их, я понимаю почти всё, что говорят вокруг, но говорить самой... язык не слушается, слова путаются, горло сжимается от страха ошибиться.

— Ты... как? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом, чтобы никто из идущих впереди не услышал.

Он поднимает глаза, смотрит на меня. Молчит так долго, что я уже думаю — не ответит.

— Ничего, — отвечает наконец. Коротко, как всегда. И снова отворачивается к дороге.

— Не похоже, — выдыхаю я, запинаясь на второй фразе, как будто спотыкаюсь о камень. — Ты... лицо... не такое.

Он не отвечает сразу. Смотрит на дорогу, потом переводит взгляд на мои руки — на верёвку, на потёртые запястья, на синяки, которые уже начали желтеть и заживать. Потом говорит, не глядя мне в глаза: