Мика Эль – Цена выбора (страница 13)
— Иди, — говорю я тихо. — У тебя теперь будет дом.
Он бросается ко мне, обнимает. Я чувствую, как его плечи трясутся.
— Я вас не забуду, — шепчет он. — Никогда.
— Я знаю.
Я отстраняюсь. Отхожу. Не оборачиваюсь. Не могу.
— Выходим! — кричит Главный.
Кир что-то кричит вслед — я не разбираю слов. Или не хочу разбирать. поднимаю голову и смотрю вперёд. Там горы. А за ними — столица.
Готова ли я? Не знаю.
Но я иду.
Глава 14. Горы.
ПЕРЕВАЛ, СЕРЕДИНА ПУТИ
Я никогда не была в горах.
В моём Лесу гор нет. Там — холмы, округлые и мягкие, там реки, текущие медленно, словно нехотя, там земля, покрытая толстым слоем мха и сосновыми иглами, такая податливая, что по ней можно ступать босиком и не бояться порезаться. А здесь всё другое. Здесь камни остры, как наконечники стрел, и каждый неверный шаг грозит рассечь кожу до кости. Воздух здесь тонок и холоден — он режет горло, когда я пытаюсь вдохнуть полной грудью, и оставляет во рту привкус металла. Нет деревьев — только серая, безжизненная скала, низкое, давящее небо, которое кажется тяжёлым, как свинцовая плита, и мелкий, колючий снег, сыплющийся откуда-то сверху, тающий на лице и смешивающийся с тем, что я отказываюсь называть слезами.
Моё лицо мокрое. От снега. Только от снега.
Верёвка натянута постоянно — это напряжение я чувствую даже сквозь онемевшие запястья. Тихий идёт за мной, держит конец, и каждый его шаг отдаётся в моих связанных руках. Если я падаю — он дёргает. Если медлю — дёргает снова, нетерпеливо, жестко. Он не говорит «быстрее». Он вообще почти не говорит. Иногда, когда я совсем замедляюсь, он кладёт широкую, грубую ладонь мне на спину и толкает вперёд — не больно, просто напоминая, что остановка не предусмотрена, что отдыха не будет, что надо идти, идти, идти.
Я ненавижу эту руку.
Когда я падаю в десятый раз и не могу подняться — потому что ноги скользят по мокрым, обледенелым камням, потому что пальцы не держатся за гладкую, холодную поверхность, потому что силы кончились ещё час назад, — он не дёргает верёвку. Он хватает меня за шиворот и ставит на ноги. Держит, пока я не делаю шаг. Потом отпускает. И я снова иду — шатаясь, спотыкаясь, падая.
Я не понимаю этого человека. Он — мой сторож. Он должен быть жестоким, должен бить, должен кричать. Но он не бьёт меня, когда я падаю. Только поднимает. Без слов. Без злости. Без жалости.
Может быть, я нужна ему живой. И только поэтому.
---
Метель начинается неожиданно — так всегда бывает в горах, как будто сама земля решает избавиться от непрошеных гостей.
Сначала ветер. Сильный, злой, он бросает в лицо колючую снежную крупу, и я щурюсь, но снег всё равно забивается в глаза, режет их, заставляет слезиться, превращает мир в расплывчатое белое пятно. Потом темнеет. Небо становится серым, потом чёрным, и вот уже не видно ни тропы, ни скал, ни даже спины Лысого, который идёт впереди Тихого — только белая пелена, бесконечная, давящая, поглощающая все звуки.
Я спотыкаюсь. Падаю на колени — острые камни впиваются в кожу даже сквозь плотную ткань штанов, и я чувствую, как что-то тёплое растекается по голени. Кровь. Ладони тоже разбиты — я пыталась удержаться, хваталась за камни, и каждый из них оставил на моей коже глубокий, саднящий след.
Голос Лысого — злой, отрывистый, полный раздражения. Я не понимаю слов, но смысл ясен. «Вставай». «Не задерживай». «Пошевеливайся».
Я пытаюсь встать. Не могу. Ноги скользят по мокрому, обледенелому камню, пальцы не находят опоры, мышцы отказываются подчиняться. Я чувствую, как верёвка натягивается — Тихий дёргает. Я не встаю. Он дёргает снова, сильнее, почти срывая меня с места. Бесполезно.
Тогда он хватает меня за ворот куртки и тянет вверх. Одним движением — грубым, резким, не терпящим возражений. Я перебираю ногами по камням, пытаясь помочь, но он почти волочит меня, не обращая внимания на мои судорожные попытки удержаться. Тепло? Нет. Только боль в шее от того, как он меня держит, и холодный, липкий страх, что сейчас мы оба сорвёмся вниз, в эту белую, бездонную пустоту.
---
— Пещера! — кричит кто-то впереди. Весёлый, кажется. Я не вижу его — только слышу голос, прорывающийся сквозь вой ветра.
Тихий тянет меня туда. Я падаю, встаю, падаю снова, колени разбиты в кровь, ладони горят, но он не ждёт. Он просто идёт, и верёвка тащит меня
за ним, как тряпичную куклу, как мешок с костями, у которого нет ни воли, ни сил сопротивляться.
Внутри пещеры темно. Холодно. Но ветер сюда не достаёт, и снег не летит в лицо, и это уже похоже на спасение. Я опускаюсь на колени — просто падаю, потому что ноги больше не держат. Руки дрожат, ноги не чувствуют ничего, и я даже не уверена, что смогу подняться снова, если понадобится.
Кто-то разводит костёр — маленький, скупой, почти жалкий в этой каменной темноте. Но свет и тепло пробиваются сквозь темноту, и я вижу лица: Лысый хмур и зол, его губы сжаты в тонкую линию; Весёлый непривычно серьёзен, он молча перебирает снаряжение; Здоровяк сидит, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку, не мигая.
Тихий садится рядом со мной. Достаёт флягу, протягивает.
— Пей.
Я беру флягу. Руки трясутся так сильно, что вода расплёскивается, капает на камни, мгновенно замерзая мелкими ледяными крупинками. Он смотрит на меня. Я не знаю, что у него в глазах — усталость? равнодушие? что-то ещё? — и не хочу знать. Я отворачиваюсь. Пью.
Вода холодная, но внутри становится чуть теплее. Совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы не умереть.
---
Костёр догорает быстро — дров мало, экономить надо.
Холод возвращается, крадётся из темноты, заползает под одежду, липнет к коже, забирается в кости, высасывая последнее тепло. Пальцы онемели. Ступни — тоже. Я шевелю ими, но не знаю, слушаются они меня или нет — чувствительности нет, только далёкая, глухая боль, как будто ноги стали чужими, отдельными от меня.
Я сижу, обхватив колени, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Дрожу — мелко, непрерывно, не в силах остановиться. Вокруг спят — Лысый храпит в углу, свернувшись в неудобный комок; Весёлый посапывает, привалившись к Здоровяку; Главный сидит с закрытыми глазами, но я не уверена, что он действительно спит.
Тихий не спит.
Я чувствую его взгляд — тяжёлый, внимательный, он буравит меня из темноты, но мне всё равно. Я слишком замёрзла, чтобы бояться или стесняться. Слишком устала, чтобы вообще что-то чувствовать.
Он садится рядом. Так близко, что я ощущаю его тепло — не касаясь, просто рядом.
Хватает мои руки. Начинает растирать — грубо, быстро, не глядя на меня. Дышит на пальцы — не нежно, а как на замёрзший замок, который никак не поддаётся, как на дверь, которую надо выбить плечом. Мне больно — кожа оттаивает, и по пальцам бегут тысячи острых иголок. Я шиплю сквозь зубы, пытаюсь вырвать руки. Он сжимает крепче.
— Терпи, — говорит он.
Я понимаю.
Он трёт мои ладони, каждый палец, костяшки, запястья — там, где верёвка оставила багровые полосы. Потом опускается ниже. Снимает обувь — грубо, не спрашивая, не заботясь о том, что я могу закричать от боли. Мои пальцы белые, почти синие — я не чувствую их совсем.
Он трёт. Сильно, почти жестоко. Тепло возвращается медленно — сначала лёгкое покалывание, потом тысячи иголок, впивающихся в кожу, потом тупая, ноющая боль, которая поднимается от ступней к коленям, от коленей к бёдрам.
Я закусываю губу, чтобы не застонать.
Он трёт мою левую ступню. Потом правую. Потом — щиколотку. Выше не поднимается. Останавливается там, где кончается мокрый, тяжёлый подол штанов.
Пауза.
Потом он убирает руки.
---
— Всё, — говорит он.
Он снимает плащ — грубый, старый, пахнущий дымом и потом, — кидает его на меня. Плащ тяжёлый, почти давит, но я натягиваю его до подбородка, чувствуя, как чужое тепло обволакивает моё окоченевшее тело.
Он садится рядом. Его рука ложится мне на плечо — поверх плаща. Тяжёлая. Просто лежит. Не гладит, не сжимает, не пытается утешить. Просто лежит — как напоминание, что он здесь, что он не ушёл, что он почему-то не дал мне замёрзнуть.
— Спи, — говорит он.
Я закрываю глаза.
---
Холод всё ещё здесь. Он снаружи — ветер воет за стенами пещеры, снег сыплется где-то там, во тьме, и, наверное, уже не прекратится до утра. Но внутри — тепло. Чужое. Непрошенное. Такое нужное, что я почти ненавижу себя за это.
Я чувствую его руку на своём плече. Пальцы не двигаются. Не гладят. Просто лежат — т
яжёлые, тёплые, настоящие.
Один раз я почти засыпаю и дёргаюсь во сне — от холода, от боли, от чего-то ещё, чего я не могу назвать. Его рука сжимается — крепче, на одно короткое мгновение. Потом снова расслабляется.
Он думает, я не почувствовала.
Я почувствовала.