Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 21)

Неясно, как такая выставка оказалась возможна в Москве в 1950-е. Дело в том, что тогда, да и в последующие годы тоже, в Советском Союзе не существовало почти никакой бытовой техники. Среднего класса в стране тоже не было, у большинства населения не было даже собственного отдельного жилья. Жители деревень только начало массово переселяться в города, поэтому большинство ютилось в так называемых коммунальных квартирах. Это похоже на хостел, где каждую комнату занимает одна семья, все в страшной тесноте, один туалет на этаж, и в таких условиях люди живут десятилетиями — а может, и всю жизнь. Словом, такое понятие, как «бытовая техника», было советским гражданам неизвестно. Однако Никита Хрущёв не мог в этом признаться, поэтому он затеял с Никсоном спор, вошедший в историю как «кухонные дебаты». 

Хрущёв смотрел на посудомоечные машины, газонокосилки и остальные обычные для рядовой американской семьи предметы как инопланетянин. Он совершенно не понимал, что это и зачем. И воспринимал это как излишества, предметы роскоши, без которых легко обойтись. «А у вас нет такой машины, которая бы клала в рот еду и ее проталкивала?» — пошутил он.

Дальше он стал уверять, что американские дома ненадежны и разваливаются через несколько лет, стоят при этом баснословно дорого, а все, что могут позволить себе простые американцы, — «свободу ночевать под мостом».

Никсон отвечал, что сам когда-то помогал отцу, простому американцу, в лавке, а теперь стал вице-президентом. Хрущёв имел очень четкие — коммунистические — представления о том, что вообще такое бизнес. «Все торговцы — воры!» — заявил он. Такой подход к коммерции, надо сказать, сохранится в советском обществе на многие десятилетия.

Между двумя визитами Никсона в СССР прошло всего 13 лет. Быт советских граждан за это время не очень сильно изменился. Значительная часть жителей СССР по-прежнему не имела отдельных квартир, а жила в коммуналках. Но скорее всего, Никсон не задумывался об этом, потому что в 1972 году советская сторона сделала все, чтобы пустить ему пыль в глаза. 

Этот визит — начало личных отношений между Брежневым и Никсоном. В 1973 году советский генсек летит в США. В этот момент у обоих глав государств уже пошатнулось здоровье. Брежневу 66 шесть лет, у него нарушения мозгового кровообращения, есть риск инсульта, врачи настоятельно отговаривают его от долгих перелетов, советуют отправить вместо себя в США премьера Косыгина. Или, говорят они, по крайней мере, надо ограничиться официальной программой в Вашингтоне и отказаться от поездки в Калифорнию, куда его зовет Никсон, — там его личный дом. Американский президент обижается — и прямо говорит об этом советскому послу Анатолию Добрынину. Тот передает Брежневу — и генсек, конечно, решает, что нельзя обижать хозяина, надо лететь, наплевав на советы врачей.

У Никсона проблемы другого характера: конгресс как раз обсуждает Уотергейт — дело о том, как президент США незаконно использовал спецслужбы и бюджетные средства, чтобы обеспечить свое переизбрание. Слушания прерывают только на время визита Брежнева. Но советские чиновники не придают Уотергейту никакого значения. Им и в голову не может прийти, что какой-то скандал в прессе может поколебать политические позиции президента. Посол Добрынин объясняет Брежневу, что это, мол, мелочи, происки врагов Никсона, тех, кто не хочет сближения между СССР и США. Конгрессмены-демократы действительно активизируются: сенатор Генри Джексон требует отменить визит Брежнева, если СССР не разрешит евреям свободно выезжать в Израиль. 

Впрочем, визит проходит прекрасно, Брежневу все нравится. Никсон дарит ему еще один автомобиль (накануне поездки Брежнев намекнул, какой именно хочет: серебристый «Линкольн Континенталь»).

В Калифорнии Брежнев останавливается прямо в доме Никсона — это просто невероятно для лидеров двух стран, которые в целом по-прежнему ведут холодную войну. Никсон в честь Брежнева устраивает прием у бассейна, приглашены голливудские звезды, в том числе и губернатор штата Рональд Рейган. Советскому лидеру дарят ковбойский пояс с бутафорскими пистолетами — дело в том, что он очень любит ковбойские фильмы.

После приема лидеры остаются вдвоем, переводит им посол Добрынин. Американский президент предлагает вина. Генсек отвечает, что предпочел бы виски. Он пьет его чистым — безо льда и содовой — и довольно быстро напивается. После чего начинает жаловаться Никсону на свою тяжелую жизнь, мол, нелегко быть генеральным секретарем, приходится, в отличие от президента США, выслушивать «всякие глупости» от других членов политбюро и учитывать их мнение. А Косыгин, мол, и вовсе под него «подкапывается», приходится все время быть начеку.

«Мне… при переводе приходилось всячески выкручиваться, обходить наиболее деликатные детали взаимоотношений членов кремлевского руководства, о которых я и сам порой не все знал», — будет вспоминать Добрынин. Никсону тоже немного неловко, но он ничего не говорит про Уотергейт, хотя у него реальные, а вовсе не вымышленные политические проблемы. В итоге они вдвоем, президент США и советский посол, отводят с трудом стоящего на ногах Брежнева в его комнату.

На следующий день генсек спрашивает Добрынина: «Анатолий! Много я наговорил вчера лишнего?» Посол отвечает, что было такое, но он старался не все переводить. «Это ты правильно сделал, — оправдывается Брежнев. — Черт меня попутал с этим виски, я к нему не привык и, соответственно, не рассчитал свою дозу». 

В самолете по дороге домой Брежнев показывает сопровождающим трюки с ковбойскими пистолетами, которые он видел в кино. В Москве его встречают члены политбюро, и Суслов сердито спрашивает: «Ты еще не забыл, что ты коммунист?» Идеологу СССР разрядка совсем не нравится, он считает, что для тысяч партийных работников по всей стране это апокалипсис. До сих пор они верили в то, что капитализм загнивает и вот-вот будет побежден, а коммунизм победит. А брежневская концепция «мирного сосуществования» означает, что никакой победы не будет.

Полюс холода

Разрядка с США вынуждает СССР смягчить свой подход к диссидентам. 

Власти не решаются расправиться с Солженицыным и Сахаровым. В этот момент для советской экономики очень важны отношения с Западом: СССР закупает в США зерно, в ФРГ — трубы для строительства газопроводов. В самом Советском Союзе открывается завод по производству пепси-колы. Наконец, как раз на лето 1973 года запланировано так называемое Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе — и его СССР совсем не хочет сорвать, а значит, не может наплевать на общественное мнение на Западе. Тем временем кампания во всем мире в поддержку Сахарова и Солженицына достигает невиданного размаха. И власти СССР даже идут на уступки — например, перестают глушить сигнал западных радиостанций: «Би-би-си», «Голоса Америки» и «Радио Свобода».

Но в октябре 1973 года вспыхивает война на Ближнем Востоке: Египет и Сирия нападают на Израиль. И ситуация в Советском Союзе уходит на второй план. 

Солженицын пытается напомнить о них с Сахаровым: он пишет письмо с просьбой присудить ученому Нобелевскую премию мира. Но бесполезно: в этом году уже решено вручить ее госсекретарю США Генри Киссинджеру вместе с вьетнамским дипломатом Ле Дык Тхо. Решение тем более удивительное, что война во Вьетнаме к этому моменту еще не закончилась.

Тем временем советские власти обсуждают, как наказать диссидентов. Глава КГБ Юрий Андропов предлагает провести тайные переговоры с европейскими странами и предложить им принять у себя Солженицына. Сахарову же он считает нужным пригрозить лишением всех наград и зарплаты академика, если тот не перестанет общаться с западной прессой, и отправить его в Новосибирск, куда иностранцам въезжать запрещено. Вопрос обсуждается на заседании политбюро — де-факто руководящего органа власти в стране. Глава советского правительства Алексей Косыгин считает, что это слишком мягко. Солженицына надо отдать под суд и сослать в Верхоянск: «Туда никто не поедет из зарубежных корреспондентов — там очень холодно». Действительно, в СССР Верхоянск считается «полюсом холода» — это место с рекордно низкой температурой.

Между Сахаровым и Солженицыным в это время тоже нет согласия. Физику приносят письмо 90 советских евреев, которые обратились к американскому конгрессу с просьбой помочь им эмигрировать из СССР. Сахаров никому не отказывает в помощи — он подписывает и их петицию. 

Солженицына этот поступок возмущает: он считает, что не нужно размениваться по таким мелочам. У него совсем другие приоритеты: он планирует любой ценой опубликовать за границей свой роман «Архипелаг ГУЛАГ» и при этом постоянно получает письма и звонки с угрозами. К этому моменту у Солженицына и Али уже родились три маленьких сына, и анонимные гангстеры обещают взять их в заложники и убить, если он не откажется от публикации книги. Писатель обсуждает это с женой. «Решение принято сверхчеловеческое: наши дети не дороже памяти замученных миллионов, той Книги мы не остановим ни за что», — напишет он позже.