Михаил Зыгарь – Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз (страница 23)
Но в тот момент, когда сотрудник миграционной службы подсовывает под дверь Леннона и Оно решение о депортации, уже разгорается Уотергейтский скандал. В августе 1974 года Никсон вынужден подать в отставку.
8 октября 1975 года Леннон выигрывает судебный процесс и вскоре получает грин-карту. Это тройной праздник. 9 октября Джону исполняется 35 лет, а еще у них с Йоко в тот же день рождается сын Шон. Леннон собирается завязать не только с политикой, но и с музыкой: он решает целиком посвятить себя воспитанию ребенка, прогулкам, играм, приготовлению еды и смене подгузников.
«Теперь — помолчу»
В августе 1973 года, в разгар травли Сахарова и Солженицына, КГБ приходит к одной из помощниц писателя — пенсионерке из Ленинграда Елизавете Воронянской. У нее проводят обыск, ее долго допрашивают, и она не выдерживает: рассказывает, где закопана одна из копий «Архипелага ГУЛАГ». А вернувшись домой, она вешается, потому что предала своего кумира.
Солженицыну об этом становится известно не сразу, а узнав о смерти Воронянской, он соглашается печатать роман на Западе. Он долго ждал правильного момента, но теперь решает: пора.
Вскоре ему звонит его первая жена Наташа и предлагает встретиться в неожиданном месте — на перроне Казанского вокзала. С первых же слов он начинает подозревать, что в этот раз она пришла к нему как посланница КГБ. Она уже согласилась сотрудничать со спецслужбами, дала показания на бросившего ее мужа и теперь выступает посредником между писателем и властью:
«Теперь мой круг очень расширился. И каких же умных людей я узнала! Ты таких не знаешь, вокруг тебя столько дураков. Что ты все валишь на Андропова? Он вообще ни при чем. Это — другие, — так пересказывает ее слова Солженицын. — Вообще, тебя кто-то обманывает, разжигает, страшно шантажирует».
Суть сделки, которую она предлагает от имени КГБ, такова: писатель должен гарантировать, что 20 лет не будет публиковать «Архипелаг ГУЛАГ», и тогда власти разрешат напечатать в СССР «Раковый корпус». Он делает вид, что согласен.
Первый том романа «Архипелаг ГУЛАГ» выходит в Париже через три месяца. Солженицын узнаёт об этом, слушая радио в гостях у Лидии Чуковской, 28 декабря 1973-го. Известие не вызывает у него никаких эмоций — он продолжает есть квашеную капусту. Но жизнь его семьи с этого момента превращается в ад. Если раньше ему просто приходили письма с угрозами — ему и детям, то теперь ежеминутно звонит телефон: мужские и женские голоса выкрикивают грубости. Трубку приходится брать жене, потому что Солженицын большую часть времени работает на даче у Чуковских. Но Аля умудряется даже отвечать: «Вы всё сказали? Ну так передайте Юрию Владимировичу, что с такими тупыми кадрами ему плохо придется», — говорит она, имея в виду главу КГБ Андропова.
Все советские газеты пишут, что Солженицын в своей новой книге оскорбил память погибших в Великой Отечественной войне, и называют его «литературным власовцем» — все равно никто в СССР книгу еще не читал.
11 февраля 1974 года Солженицын в Москве, он выходит погулять с коляской: недавно родился их третий с Алей сын, Степан. Но вскоре возвращается. Двор их дома заполняют люди в штатском, писателя забирают и увозят в «Лефортово» — в следственный изолятор КГБ.
В квартиру Солженицыных тут же приезжают друзья, в том числе Сахаров. Потом академик и еще несколько человек идут пикетировать Генеральную прокуратуру. И никого из них не задерживают.
На следующий день нобелевскому лауреату по литературе предъявляют обвинение в измене родине, но через несколько часов везут в аэропорт и отправляют в Германию. По прилете во Франкфурт его обступают журналисты, но он не дает комментариев: «Я достаточно говорил, пока был в Советском Союзе. А теперь — помолчу».
Западные радиостанции объявляют, что писатель не в тюрьме, а выслан за границу, и друзья начинают поздравлять Алю: «Но почему у всех радость? Это же несчастье, это же насилие, не меньшее, чем лагерь… — так описывает Солженицын чувства жены. — Всё жжет. Звонят, поздравляют — с несчастьем?..»
Ленин наоборот
Еще в сентябре 1973 года, принимая решение напечатать «Архипелаг ГУЛАГ» за границей, Солженицын обдумывает эффект от публикации. Он уверен, что это будет грандиозный удар по Советскому Союзу. Он рассчитывает, что власти одумаются и начнут с ним переговоры. Поэтому он пишет «Письмо вождям Советского Союза» и отправляет его генсеку Леониду Брежневу. Фактически это политическая программа Солженицына, он выдвигает себя в качестве нового идеолога страны. Кроме того, он предлагает отказаться от коммунизма и превратить СССР в православное национальное государство.
Есть свидетельства, что члены политбюро были ознакомлены с этим письмом, но никаких обсуждений его не велось и отвечать партийные боссы не собирались. А 12 февраля 1974-го Солженицын арестован, обвинен в измене Родине и лишен советского гражданства. Его отправляют самолетом во Франкфурт, оттуда он летит в Швейцарию и первое время живет в Цюрихе.
«В минуты гордыни я ощущаю себя действительно анти-Лениным, — говорит он там. — Вот взорву его дело, чтобы камня на камне не осталось… Но для этого нужно и быть таким, каким он: струна, стрела… Разве не символично: он из Цюриха — в Москву, я из Москвы — в Цюрих…»
Многим поклонникам Солженицына — как в СССР, так и на Западе — кажется, что в момент его высылки из страны с ним происходит удивительное превращение. Если до этого он был борцом за свободу, врагом диктатуры, то после пересечения границы вдруг становится охранителем, консерватором, певцом империи. Очень знаковая метаморфоза, однако вовсе не уникальная в истории России. За сто лет до этого похожее превращение произошло с писателем Федором Достоевским. Он находился на грани гибели, почти десять лет провел на каторге, стал значительно более религиозным — и прошел путь от сторонника либеральных преобразований до проповедника имперских ценностей. Однако трансформация идей Достоевского не имела определяющего влияния на Россию на рубеже XIX и XX веков. А вот Солженицын, конечно, оказывается прямо-таки роковой фигурой для России конца XX — начала XXI века.
В начале марта 1974 года английские и американские газеты печатают текст его «Письма вождям Советского Союза». Сначала британская The Sunday Times публикует смягченный вариант, который Солженицын отредактировал уже в эмиграции. А следом в The New York Times выходит исходник — текст, который был отправлен Брежневу.
В письме Солженицын жестко критикует Запад, говорит, что его культура в упадке, Европа стоит на коленях перед СССР и успехами советских дипломатов. Западную политическую систему он называет «разгулом демократии», которая часто оказывается беспомощной перед «кучкой сопливых террористов» (он впечатлен захватом заложников во время Олимпиады в Мюнхене в 1972 году). Писатель считает, что технический прогресс и экономический рост надо остановить, потому что они убивают деревню, традиционный уклад и те старые города, в которых было приятно жить ⓘ. Взамен он предлагает все усилия СССР бросить на то, чтобы строить новые города в Восточной Сибири, заселять «русский северо-восток». А вот менять систему власти в СССР, по мнению Солженицына, не надо, страна должна остаться авторитарной. Кроме того, он призывает Брежнева дать свободу религиям, «искусству, литературе, книгопечатанию» — но, конечно, «не политических книг, боже упаси! Не воззваний! Не предвыборных листовок».
Позже он будет объяснять, что это письмо стало следствием его «отрезвления»: «В лагерное время мы только и мечтали о революции в нашей стране, и потом долгие годы по инерции я оставался в том же чувстве, а вот открылось мне, что спасение наше — только в эволюции режима, иначе все у нас разрушится».
Письмо вызывает на Западе недоумение и массу критики. Солженицына осуждает и его вчерашний товарищ по несчастью, оставшийся в СССР академик Сахаров. Он называет писателя «неагрессивным националистом», считает, что его программа — это «скорее мифотворчество, чем реальный проект, но создание мифов не всегда безобидно». Утверждения Солженицына о том, что технический прогресс вреден, так же как и то, что марксизм — западная идея, сбившая русский народ с его верного пути, вызывают у Сахарова скорее ироничную усмешку: «Для меня вообще само разделение идей на западные и русские непонятно». Он считает, что России нужно не отдаляться от Запада и заселять в Сибирь, а, наоборот, сближаться с Западом и перенимать демократические нормы.
Дальше конфликт Солженицына как с западной прессой, так и с советскими диссидентами только усиливается. И те, кто уехал из СССР, и те, кто еще в нем остается, всё чаще обвиняют писателя в национализме и великорусском шовинизме. Он вовсе не хочет, чтобы Россия становилась демократической страной. Оказывается, его идеалы совсем другие.
Международный контекст для подобного разворота Солженицына зловещий: 11 сентября 1973 года в Чили происходит военный переворот. Президент-социалист Сальвадор Альенде, друг Советского Союза, погибает. К власти приходит проамериканская военная хунта во главе с генералом Аугусто Пиночетом и начинает серию ужасающих репрессий, которые явно противоречат всем идеалам «свободного мира» — тысячи людей свезены на центральный стадион Сантьяго и расстреляны. И тем не менее, новый чилийский режим пользуются поддержкой Вашингтона. Для советской пропаганды слово «Пиночет» становится нарицательным — символом двойных стандартов Запада.