Михаил Зыгарь – Империя должна умереть (страница 109)

Новая Америка

1913 год — это пик российского экономического развития, апогей «стабильных тучных лет». По общему объему экономики Россия отстает от США и почти догоняет Германию, крупнейшую экономику Европы.

Капитализм преобразил облик России. Зять императора, великий князь Сандро, с раздражением замечает, что в Петербурге, кажется, все начали заниматься бизнесом: офицеры обсуждают рост цен на сталь, светские дамы приглашают в свои салоны «финансовых гениев», отцы церкви торгуют акциями.

Главные двигатели российской экономики — это купцы. «Русскому купечеству, — говорит Павел Рябушинский, — пора занять место первенствующего русского сословия, пора с гордостью носить звание "русского купца", не гоняясь за званием выродившегося русского дворянина». Все обсуждают, станет ли Россия новой Америкой, экономическим гигантом нового формата. Именно в 1913 году поэт Александр Блок пишет стихотворение «Новая Америка».

В правительстве даже разработан «новый курс»[110] — его придумывает министр земледелия Александр Кривошеин, один из соавторов аграрной реформы Столыпина и некогда его правая рука. Теперь у Кривошеина есть программа стимулирования экономического роста: он хочет вкладывать деньги в создание крупных госпредприятий, строить новые железные дороги, проводить масштабную мелиорацию. Правда, министр земледелия Кривошеин делает упор в первую очередь на сельское хозяйство.

План Кривошеина противоречит политике действующего премьер-министра Владимира Коковцова. Бережливый финансист Коковцов озабочен сохранением бездефицитного бюджета, он хочет сдерживать госрасходы, а промышленность развивать только за счет частных инвестиций[111].

Пока император отдыхает и путешествует, в Петербурге продолжаются интриги. В борьбе с премьером-бухгалтером Коковцовым реформатор Кривошеин решает воспользоваться помощью нового министра внутренних дел Николая Маклакова, который приобрел популярность в царской семье за умение рассказывать анекдоты и показывать смешные пантомимы: его коронный номер — «прыжок влюбленной пантеры» — очень веселит царских дочерей. Маклаков совсем не реформатор, он даже разработал новый цензурный закон, но он тоже очень не любит Коковцова и хочет его свалить.

Против премьера начинается целая кампания. Кривошеин убеждает царя, что империи нужна финансовая реформа, а Коковцов ей препятствует (и это правда). Кривошеин считает, что пора отменить государственную монополию на торговлю алкоголем и ввести подоходный налог.

В то же время консервативная газета «Гражданин», которую издает 74-летний князь Мещерский, обзывает Коковцова «думским угодником», который стремиться поставить себя выше царя и заискивает перед «Родзянками и Гучковыми». Мещерский предлагает заменить Коковцова по-настоящему преданным царю человеком: либо бывшим премьером стариком Горемыкиным, либо вообще отцом Анны Вырубовой — начальником царской канцелярии Танеевым.

К кампании присоединяется и 64-летний экс-премьер Витте. Он по-прежнему дружен с князем Мещерским и мечтает вновь возглавить правительство. Он начинает критиковать одобренный минфином закон о борьбе с пьянством, говорит, что министр финансов Коковцов спаивает население, что при нем, Витте, такого не было. Наконец, Витте находит союзника в своей борьбе — это Григорий Распутин. «Старец» тоже все чаще жалуется «папе» и «маме» (Николаю и Александре) на то, что русский народ спивается — и виной тому винная монополия.

Коковцов идет к царю оправдываться. Он говорит, что именно Витте ввел винную монополию, что все новые предложения Витте — чистый популизм и на самом деле борьбе с алкоголизмом они не помогут — поможет только общее увеличение материального благосостояния народа. Но император уже решил уволить премьера, об этом знают все — и Кривошеин, и Маклаков, и Распутин. И хотя уже есть приказ об отставке, император соглашается с Коковцовым и успокаивает его.

Даже влияния Распутина не хватает, чтобы вернуть Витте в правительство, — «мама и папа Витю на дух не переносят», говорит он своему секретарю. Император предлагает пост премьера Кривошеину — но у него больное сердце, он знает на примере Столыпина и Коковцова, как тяжело быть премьером и не вызывать раздражения царя своей чрезмерной активностью. Кривошеин решает остаться в тени, выдвинув на первый план фиктивного премьера. На эту роль прекрасно подходит 74-летний Иван Горемыкин, тот самый пенсионер, который с радостью в 1906 году передал власть Столыпину. Семь лет спустя он нежданно-негаданно снова оказывается премьером — и с покорностью принимает это назначение.

Назначение Горемыкина — настоящий шок для общества. Особенно возбуждены Рябушинский и другие московские молодые предприниматели-прогрессисты, которые ждут политических реформ. «Правительство обнаглело до последней степени, потому что не видит отпора и уверено, что страна заснула мертвым сном», — говорит депутат-бизнесмен Коновалов.

Рябушинский проводит у себя дома совещания объединенной оппозиции, куда приглашает не только прогрессистов, кадетов и октябристов, но и эсеров, меньшевиков и даже большевиков. Большевики, конечно, не собираются ни о чем договариваться, Ленин инструктирует товарищей достать у миллионеров денег, «меньше 10 тысяч брать не стоит». Остальные оппозиционеры относятся к совещаниям у Рябушинского всерьез.

Сектанты и провокаторы

1913 год должен закончиться всеобщей амнистией, которой ждут самые разные враги режима. Впервые себя относит к таковым и иеромонах Илиодор. Он сидит в монастырской тюрьме и пишет письма с проклятиями Распутину, Вырубовой, «министру церкви» Саблеру. В мае Илиодор направляет в Синод прошение снять с него монашеский сан. Друзья из Петербурга пишут ему, что он зря торопится — скоро амнистия, нужно успокоиться и подождать. «Пусть лучше отпадет язык мой, пусть кругом пойдет голова моя, если я успокоюсь! — заводится в ответ Илиодор. — Все существо мое наполняется мучительною жаждою священной мести против вас… Я не допущу, чтобы меня когда бы то ни было помиловали. Милуют только преступников, а я — не преступник; я совершил великий подвиг…»

В декабре 1913-го, понимая, что Синод планирует замять дело, Илиодор отправляет туда еще одно отречение — на этот раз он режет себе вены и подписывается кровью. И снова проклинает руководителей церкви за то, что они покрывают Распутина, заканчивая свое послание словами: «Бога вашего отныне я не знаю и вас, как архиереев, не признаю». Только после этого с Илиодора снимают сан, выпускают из монастырской тюрьмы — и он возвращается в деревню к родителям на Дон. Там он создает секту «Новая Галилея», в которую зазывает своих прежних прихожан из Царицына.

В это время Максим Горький, напротив, бросает свою секту на Капри и отправляется на родину. Долгожданная амнистия по случаю трехсотлетия Романовых позволяет политэмигрантам вернуться. Он переезжает в Финляндию, хотя другие социал-демократы на это не решаются: в Петербурге на них объявлена охота, за 1913 год тайная полиция арестовала почти всех видных большевиков.

Меньшевики считают, что всему виной предатель, и подозревают Малиновского. Ленин уверен, что они клевещут на его друга за то, что тот борется с меньшевиками.

Однако вскоре жертвой депутата-агента становится большевик Иосиф Джугашвили, который по фальшивым документам возвращается в Петербург и становится редактором газеты «Правда», взяв псевдоним Сталин. Малиновский зовет товарища на бал-маскарад, где его встречает полиция. Сталин пытается убежать, переодевшись в женское платье, но его ловят, арестовывают, судят и ссылают в Туруханск, селение в Западной Сибири. Попытка бегства Сталина не будет упоминаться в советской истории, а переодевание в женское платье будет приписано врагу большевиков Александру Керенскому.

Впрочем, история Малиновского заканчивается неожиданно. В январе 1913-го московский губернатор Владимир Джунковский назначен заместителем главы МВД. Он начинает реформу министерства и упраздняет секретную агентуру. Когда Джунковский узнает, что один из тайных агентов по совместительству работает депутатом Госдумы, возмущению его нет предела. Новый замглавы МВД «слишком уважает звание депутата», чтобы допустить, что им был тайный полицейский осведомитель. Он требует от Малиновского немедленно уехать из России. Агенту выдают пять тысяч рублей[112], он слагает с себя полномочия депутата — и уезжает за границу, к Ленину. Российские рабочие — сторонники большевиков возмущены бегством Малиновского. Он же отвергает все подозрения и требует суда над собой. Большевики создают суд-тройку: Ленин, Зиновьев и Якуб Ганецкий. Обращаются за советом даже к Бурцеву, тот никаких улик не имеет. Малиновский оправдан.

Ничего не зависит

Многие авторы воспоминаний пишут, что якобы предчувствовали приближение Первой мировой войны. Однако почти ничего в поведении жителей Российской империи в 1914 году не выдает этого предчувствия. Все они уверены, что будущее зависит не от них, а от высокого начальства. Ни интеллектуалы-оппозиционеры, ни близкие ко двору монархисты не допускают мысли, что они могут на что-то повлиять.

Однако проблема даже не в этом, а в том, что и высокое начальство тоже ничего не хочет решать. Император устал от плохих новостей, жалоб, ультиматумов и интриг. Он почти не появляется в столице — отдых с семьей становится почти круглогодичным. В Крыму он еще принимает министров, а во время летних путешествий на яхте по Финскому заливу вообще чиновников к себе не допускает. В столичных гостиных ходят слухи, что страной управляет Распутин — но на самом деле страной не управляет никто. Распутин живет у себя в сибирском селе и переписывается с царицей телеграммами. Премьер-министр Горемыкин старательно ничего не делает — его и назначили, чтобы он «не заслонял царя».