Михаил Звягинцев – Пожиратели снов (страница 3)

Разум был мертв. Правила сгорели дотла в этом чужом огне. Остался только голод. Первобытный, всепоглощающий голод. Я больше не была шеф-поваром. Я была изголодавшимся зверем, который учуял запах свежей крови.

Я поднялась. Движения мои были резкими, лихорадочными. Я схватила кристалл со стола голыми руками. Он был горячим, живым, он пульсировал в моих ладонях, словно испуганное сердце пойманной птицы. Но я не чувствовала ни сострадания, ни страха. Только предвкушение.

Я поднесла его к губам. Грани кристалла были острыми, но я не обращала на это внимания. Я прижалась к нему, вдыхая его свет, его энергию. И я начала пить.

Это было не похоже на первую каплю. Это была лавина. Чужая жизнь хлынула в меня, снося все барьеры, ломая стены моей личности, затапливая каждый уголок моего сознания. Я была им. Я был Элиасом. Я видел свои руки, испачканные углем, создающие на бумаге ее лицо. Я слышал музыку, которую сочинял для нее, простую и светлую. Я чувствовал отчаяние, когда у нас не хватало денег на еду, и безграничное счастье, когда мы делили последнюю краюху синтетического хлеба, сидя на крыше и глядя на фальшивые звезды Игл. Вся его жизнь, его надежды, его талант, его любовь – все это стало моим. Я тонула в нем, растворялась, и в какой-то момент перестала понимать, где заканчивается Лилит и начинается он.

А потом пришла тьма.

Любовь и свет были лишь прелюдией. Основой этого нектара была боль. Невыносимая, всепроникающая, как космический холод. Образ Лии, искаженный ужасом. Тень за ее спиной с холодными, как у Корвуса, глазами. Бессильная ярость, сжигающая внутренности до состояния пепла. Горе, такое плотное и тяжелое, что оно, казалось, обрело физический вес и давило на меня, ломая кости, выдавливая воздух из легких. И ненависть. Чистая, дистиллированная, совершенная в своей разрушительной силе ненависть. Она была не горячей, а ледяной. Она замораживала кровь в жилах. Она была остра, как скальпель, и точна, как лазерный луч.

Кристалл в моих руках начал тускнеть. Я выпивала его до дна, вбирая в себя и свет, и тьму. Я чувствовала, как его структура распадается, как последние капли чужой души перетекают в мою. Я не могла остановиться. Я не хотела останавливаться. Этот яд был слаще любого эликсира.

Когда все было кончено, я разжала пальцы. На ладони осталась лишь горстка серого, безжизненного пепла. Он тут же осыпался на пол, смешавшись с невидимой пылью. Кристалл исчез. Сон был поглощен.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я стояла посреди своей лаборатории, тяжело дыша. Мир вокруг был прежним. Хром блестел, свет был холоден, воздух стерилен. Но я была другой.

Я чувствовала, как по моим венам бежит не кровь, а жидкая энергия. Каждый нерв в моем теле гудел, как натянутая струна. Я закрыла глаза и смогла услышать гул силовых кабелей глубоко под фундаментом здания. Я чувствовала потоки воздуха, огибающие мебель. Я могла бы сосчитать пылинки, танцующие в луче света. Мои чувства обострились до нечеловеческого предела. Тело, которое всегда казалось мне лишь послушным инструментом, теперь ощущалось как совершенное оружие. Легкое, сильное, наполненное чужой яростью и чужой грацией. Я медленно подняла руку, и движение было плавным, текучим, как у хищника. Пальцы художника. Рука бойца.

Пьянящее чувство могущества захлестнуло меня. Я сделала немыслимое, нарушила все запреты, и в награду получила силу, о которой не могла и мечтать. Я победила. Я присвоила себе гения, его талант, его страсть.

Я рассмеялась. Звук был странным. Более низким, чем мой обычный голос, с хриплыми, рычащими нотками. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Что-то было не так. Ощущение чужеродности не исчезло вместе со сном. Оно осталось, укоренилось где-то глубоко внутри.

Я медленно подошла к большой зеркальной панели, встроенной в стену, которую использовала для анализа осанки и невербальных сигналов клиентов. Мое отражение было бледным, с растрепанными волосами и безумно блестящими глазами. Это была я. Лилит Верескова. Но что-то в выражении лица, в изгибе губ, в том, как напряглась линия челюсти, было… не моим.

Я вглядывалась в свои собственные глаза, в темные зрачки, и на одно ужасное, бесконечное мгновение мне показалось, что из глубины на меня смотрит кто-то другой. Незнакомый мужчина с горящими от ярости темными глазами. Его лицо на долю секунды проступило поверх моего, как двойная экспозиция на старой пленке. Черты его были резкими, измученными, но полными несгибаемой воли.

Я отшатнулась, ударившись спиной о стол. Инструменты со звоном посыпались на пол. Видение исчезло. В зеркале снова была только я, испуганная, с широко раскрытыми глазами. Галлюцинация. Побочный эффект от перегрузки. Мне нужно было успокоиться, принять нейтрализатор, стабилизировать свою психику.

Я закрыла глаза, пытаясь восстановить контроль, сосредоточиться на своем дыхании, на холодной стали стола под моими пальцами. Я – Лилит Верескова. Я – шеф-повар. Я контролирую эмоции, я их дистиллирую, я…

И тут, в абсолютной тишине моего собственного разума, я услышала его.

Это был не звук, не слово, произнесенное вслух. Это была мысль. Четкая, холодная, совершенно чужая мысль, прозвучавшая в моей голове с кристальной ясностью. Она не была похожа на эхо из сна. Она была здесь. Сейчас. И она принадлежала тому, кто только что смотрел на меня из зеркала.

Голос был ледяным, как сама ненависть, которую я испила. И в нем не было ни капли безумия. Только спокойная, хищная констатация факта.

«Наконец-то».

Первая трещина на фарфоре

Утро не принесло облегчения, только резкость. Мир, прежде приглушенный, отфильтрованный моим профессиональным безразличием, теперь обрушился на меня всеми своими острыми углами. Тиканье хронометра на стене звучало как удары молота по наковальне. Гудение системы жизнеобеспечения в стенах моей квартиры в Иглах, которое я не замечала годами, превратилось в низкий, вибрирующий вой, скребущий по нервам. Я лежала на шелковых простынях, не смея пошевелиться, и чувствовала, как по моим синапсам бежит чужая, беспокойная энергия, словно рой металлических насекомых. Сна не было. Только провал в темную, гулкую пустоту, а затем резкое возвращение в это состояние сверхчувствительности.

Я заставила себя встать. Движения, всегда выверенные и экономичные, стали рваными. Мое тело ощущалось одновременно и моим, и чужим – как дорогая, но незнакомая одежда. Подойдя к панорамному окну, я посмотрела на Оникс. Внизу, под вечным смогом, переливался неоновый океан Подбрюшья, а вверху черные шпили Игл пронзали искусственные сумерки. Прежде этот вид дарил мне ощущение контроля, отстраненного превосходства. Теперь он вызывал лишь глухое раздражение. Бессмысленная геометрия клетки.

Клетка? Мысль прозвучала в моей голове с едкой насмешкой. Ты называешь это клеткой, позолоченная пташка? Ты даже не знаешь, что такое прутья.

Я вздрогнула, обхватив себя руками. Голос. Он никуда не делся. За ночь он не растворился, не оказался побочным эффектом ментальной перегрузки. Он укоренился. Устроился где-то за глазными яблоками, в самой сердцевине моего сознания, и теперь наблюдал за миром моими глазами.

Я проигнорировала его. Я должна была это сделать. Контроль. Нужно было вернуть контроль. Я направилась на кухню – уменьшенную, бытовую копию моей лаборатории, такую же стерильную и функциональную. Автоматический нутри-синтезатор выдал порцию серой, безвкусной, но идеально сбалансированной белковой пасты. Я ела ее каждое утро на протяжении десяти лет. Это было топливо, не более.

Ты это ешь? Голос был пропитан таким неподдельным отвращением, что я едва не выронила ложку. Это даже не еда. Это… оскорбление для языка. Я помню вкус жареного мяса с уличного лотка. Жирного, с дымком, от которого слезятся глаза. Помню, как Лия смеялась, когда я обжегся, пытаясь откусить слишком большой кусок.

Воспоминание было таким ярким, что я почувствовала фантомный вкус специй и дыма на языке, и это смешалось с пресной пастой во рту, создавая тошнотворную комбинацию. Я с силой сглотнула.

– Замолчи, – прошептала я в пустоту кухни.

Ответом был тихий, внутренний смех. Я не могу замолчать. Я – это ты. Та часть тебя, которую ты так долго морила голодом.

Мне нужно было имя для него. Имя – это ярлык. Классификация. Первый шаг к контролю над неизвестным. Он был не просто голосом. Он был тенью братоубийцы в саду моего разума. Он пришел и убил тишину, убил ту Лилит, которой я была вчера. Каин. Да. Это имя подходило. Оно было тяжелым, как могильный камень, и острым, как нож.

Каин? – мысленно бросила я ему, вкладывая в это слово все свое презрение. Ты дал мне имя. Как мило. Это ничего не изменит, шеф-повар. Ярлык на банке с ядом не делает его менее смертельным.

Я с грохотом поставила тарелку в утилизатор. Хватит. Нужно работать. Работа – мой щит, моя крепость. В стенах лаборатории я была богиней, повелительницей эфемерного. Там его шепот утонет в гудении дистилляторов.

Но я ошиблась. В лаборатории стало только хуже.

Святилище моего порядка было осквернено его присутствием. Я смотрела на свои инструменты, и в голове вспыхивали образы: вот этот скальпель похож на мастихин, которым он смешивал краски, а изгиб стеклянной колбы напоминает линию ее плеча. Мои руки, всегда такие уверенные, двигались с едва заметной заминкой. Я готовила заказ для одного из членов совета Гильдии – сон о безмятежном покое на берегу несуществующего океана. Простая, почти рутинная работа. Экстракт чистого умиротворения, эссенция морского бриза, капля концентрированного солнечного тепла.