Михаил Звягинцев – Пожиратели снов (страница 5)

Ты боишься, – констатировал голос в моей голове. Он не насмехался, просто отмечал факт, как метеоролог отмечает изменение давления. – Твои ладони влажные. Пульс учащен. Ты пытаешься облечь свой животный ужас в респектабельную мантию научного исследования. Мило. Но не обманывай себя. Ты ищешь не информацию. Ты ищешь способ вырезать меня из себя.

Возможно. Но чтобы провести операцию, хирургу нужно знать анатомию опухоли.

Я отвернулась от зеркала. Обратно в Подбрюшье. Обратно в пыльную гробницу Иеремии. Он был отправной точкой. Он продал мне этот яд, и он знал, где его собрали.

Спуск вниз в этот раз ощущался иначе. Раньше я скользила сквозь Подбрюшье, как призрак в защитном коконе своего высокомерия, не видя ничего, кроме грязи и убожества. Теперь же мир раскрылся передо мной в тысяче новых деталей. Я видела не просто ржавчину на металлических балках, а сложную палитру оттенков – от киновари до умбры, – словно на полотне экспрессиониста. Я слышала не просто гул, а сложную полифонию города: скрип сервоприводов, шипение пара из прохудившихся труб, далекий плач ребенка и пульсирующий, как больное сердце, бас из подпольного клуба. Это он, Каин, смотрел моими глазами и слушал моими ушами. Он видел в этом уродстве трагическую красоту, которую я, со своим стерильным восприятием, никогда не замечала. И это пугало меня больше, чем его жестокость. Он не просто делил со мной тело. Он менял мою оптику.

Дверь в лавку Иеремии проскрипела так же, как и в прошлый раз, но звук показался мне более жалобным, словно стон умирающего. Старик сидел за своим прилавком, сортируя кристаллы снов, похожие на тусклые леденцы. Он поднял на меня взгляд поверх своих очков, и я увидела, как в его живых, умных глазах мелькнула тень. Не просто узнавание. Опасение. Он почувствовал перемену.

– Опять ты, – проскрипел он, возвращаясь к своему занятию. Его пальцы, похожие на сухие ветки, слегка дрожали. – Надеюсь, не за добавкой. Тот товар был штучным. Эксклюзивным, как говорят у вас наверху.

Я молча подошла к прилавку, положив на него руки. Мои собственные руки. Но я ощущала их иначе. В них была скрытая сила, уверенность, которой там не было вчера. Я не стала тратить время на прелюдии.

– Мне нужно все, что ты знаешь о доноре.

– Доноре? – Иеремия усмехнулся, не поднимая глаз. – Девочка, через мои руки проходят тысячи снов в цикл. Я не веду картотеку на каждый пустой сосуд, из которого их выкачали. Для меня они – не более чем скот на бойне. Сырье. Тебе ли не знать?

Он пытался вернуть меня в привычную мне роль – циничного профессионала, такого же, как он. Поставить на одну доску. Но я больше не стояла на ней.

Молодец, старик. Хорошая защита. Но он лжет. Он помнит. Такой кристалл не забывают. Надави.

Я наклонилась вперед, понизив голос. Он изменился сам, без моего ведома, стал ниже, с едва заметной хрипотцой.

– Не лги мне, Иеремия. Ты помнишь его. Ты помнишь этот кристалл. Ты сказал, что он выжег сборщика. Ты чувствовал его силу. Ты помнишь тот день, когда он попал тебе в руки, так же отчетливо, как помнишь вкус своего первого синтетического виски.

Старик замер. Его пальцы застыли над россыпью кристаллов. Он медленно поднял на меня голову. В тусклом свете лавки его лицо казалось пергаментной маской.

– Что тебе нужно, Лилит?

– Я уже сказала. Информация. Кто он был? Где жил? Как умер?

Он покачал головой.

– Я ничего не знаю. И тебе не советую копать. Некоторые истории лучше оставлять в могилах, из которых их вытащили.

– У меня нет выбора.

Эта фраза сорвалась с моих губ прежде, чем я успела ее обдумать. И она была абсолютной правдой.

Иеремия вздохнул. Тяжелый, дребезжащий вздох человека, который устал от этого мира и всех его проклятых тайн.

– Он был никем. Просто еще один из Подбрюшья. Талантливый, да. Слишком талантливый для своего же блага. Художник. Рисовал на чем придется, старых панелях, кусках картона. Его сны были… яркими. Настоящими. Такие всегда в группе риска. Они слишком много чувствуют, и элита это любит.

– Имя, – потребовала я.

– У него не было имени, которое имело бы значение. Во всяком случае, для меня. Сборщик, который его принес, называл его просто «Живописец». Сказал, что нашел его в его же студии. Кажется, передозировка дешевой «искры». Обычное дело.

Он говорил слишком гладко. Слишком отрепетированно. Он выдавал мне официальную версию, наживку для дураков.

Слишком просто, – прошептал Каин в моей голове. – Он врет про передозировку. Он боится. Он что-то скрывает. Заставь его. Покажи ему, что ты не та, за кого он тебя принимает. Покажи ему меня.

Я не знала, как это сделать. Но мое тело знало. Я медленно, не отрывая от него взгляда, подняла руку и провела пальцем по пыльному стеклу прилавка, оставляя темную полосу.

– Запах терпентина, – сказала я тихо, и мой голос был уже почти не моим. – И масляной краски. И еще… запах дешевого красного вина. С привкусом корицы. Он любил такое. Они пили его вместе, когда шел дождь.

Иеремия отшатнулся от прилавка, словно я его ударила. Его лицо потеряло свой циничный вид, на нем проступил первобытный, суеверный страх. Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня, на того, кто говорил моими устами. Знание таких интимных, сенсорных деталей было невозможно. Это было хуже любой угрозы. Это было доказательством. Доказательством того, что я не просто купила сон. Я стала им.

– Что… что ты такое? – прохрипел он, пятясь назад.

– Я его память, – ответила я, и в этой фразе было больше правды, чем во всей моей предыдущей жизни. – И я хочу знать все. Иначе его память придет к тебе ночью. И она покажет тебе, как умирают от передозировки, Иеремия. Очень медленно. В деталях.

Это сработало. Его цинизм рассыпался в прах. Он бросился к одному из стеллажей в глубине лавки, начал лихорадочно рыться в какой-то коробке, заваленной старыми дата-чипами и сломанными проекторами. Он что-то бормотал себе под нос, проклятия и молитвы вперемешку. Наконец, он вернулся, протягивая мне дрожащей рукой небольшой, потертый инфо-планшет.

– Вот. Все, что у меня есть. Координаты сектора. Номер блока. Не ходи туда, девочка. Клянусь прахом своих предков, не ходи. Там нет ничего, кроме горя. Тот сборщик, который принес кристалл… Он умер через два дня. Не от передозировки. Его сердце просто остановилось. Оно не выдержало эха.

Я взяла планшет. Координаты. Сектор Гамма-7. Один из самых старых и запущенных районов Подбрюшья. Место, куда даже патрули Гильдии совались только крупными отрядами.

– Кто еще знает об этом? – спросила я. Мой голос снова стал моим. Холодным и деловым.

– Никто! – почти взвизгнул он. – Я все стер. Я не хотел, чтобы… чтобы такие вещи лежали у меня в архивах. Это проклятый материал. Забирай и уходи. И никогда больше не возвращайся. Деньги мне не нужны. Считай это платой за мое спокойствие.

Я кивнула, убирая планшет во внутренний карман плаща. Когда я повернулась, чтобы уйти, Иеремия окликнул меня. Его голос был тихим, почти умоляющим.

– Скажи… он… тот, кто внутри тебя… он убил Мендакса?

Я замерла у двери. Вопрос повис в пыльном воздухе, тяжелый и липкий, как паутина. Я не знала ответа. Или не хотела его знать.

– Я не знаю, – сказала я, и впервые за много лет солгала не кому-то, а самой себе.

Я вышла из лавки, оставив старика наедине с его страхами. У меня была карта. Карта, нарисованная на осколках чужой памяти. И она вела в самое сердце тьмы.

В это же самое время, на много уровней выше, в стерильном молчании следственного департамента Гильдии Сновидцев, другой человек изучал другую карту.

Инквизитор Магнус стоял посреди голографической реконструкции апартаментов Аврелия Мендакса. Пространство вокруг него мерцало, сотканное из зеленоватых линий лазерных сканеров. Вот кресло, в котором нашли тело. Вот опрокинутый бокал. Вот инфо-панель, застывшая на новостном канале. Все было на своих местах, застывшее во времени, как насекомое в янтаре. Двое его помощников, молодых и рьяных, что-то быстро говорили, указывая на отдельные точки реконструкции.

– …полное отсутствие следов взлома, инквизитор. Ни физических, ни цифровых. Защитный контур не был нарушен.

– …анализ личных терминалов и счетов не выявил никаких угроз или шантажа. Финансовые дела в идеальном порядке. Врагов, судя по всему, у него было много, но ни у кого не было ни мотива, ни возможности для такого… исполнения.

Магнус не слушал их. Он их слышал, но слова были лишь фоновым шумом. Он смотрел не на реконструкцию физического мира. Он смотрел на то, чего не видели сканеры. На пустоту. На рану, оставленную в самой ткани реальности.

Он был мужчиной средних лет, крепко сбитым, с лицом, словно вытесанным из серого гранита. Коротко стриженные волосы, квадратная челюсть, несколько бледных шрамов на щеке – наследие старых дел на черном рынке. Но главной его чертой были глаза. Светлые, почти бесцветные, они обладали пугающей способностью видеть не предметы, а структуру, не людей, а их намерения. Он был фанатиком. Но его богом был не закон и не порядок. Его богом была Чистота. Ментальная чистота. Для него Оникс был не просто городом. Это был гигантский разум, коллективное сознание, и он был его иммунной системой. А такие преступления, как это, были раковой опухолью, которую нужно было вырезать каленым железом.