Михаил Звягинцев – Пожиратели снов (страница 7)

Он ненавидел это место. Так же сильно, как любил ее.

Я повернулась к другой стене. И контраст был так резок, что я невольно сделала шаг назад. Здесь были только портреты. Десятки портретов одной и той же девушки. Лии. Теперь я знала ее имя.

Она была… Она была светом. Он писал ее так, словно пытался удержать в этом темном мире единственный источник тепла. Вот она смеется, запрокинув голову, и в ее растрепанных темных волосах запутался отблеск неоновой вывески. Вот она спит, свернувшись калачиком на старом матрасе, и ее лицо абсолютно безмятежно, как у ребенка. Вот она смотрит прямо на художника – на меня, – и в ее глазах целая вселенная: озорство, нежность, вызов и безграничное доверие. Ее красота была не холодной, аристократической красотой женщин из Игл. Она была живой, теплой, немного неправильной. Тонкий шрам над бровью, едва заметная щербинка между передними зубами, родинка на шее. Он выписывал каждую эту деталь с одержимостью влюбленного, с благоговением верующего. В этих картинах не было ни капли тьмы. Только она. Его альфа и омега. Его единственная причина не дать этому городу сожрать себя заживо.

Я провела кончиками пальцев по одному из холстов. Пыль была мягкой, как бархат. Под ней – грубая текстура краски. Я чувствовала его прикосновения. Я видела ее его глазами. И во мне поднялось нечто странное. Не просто сочувствие. Зависть. Острая, как укол иглы, зависть к этой девушке с портрета. Зависть к тому, что ее так видели, так любили. Что она была для кого-то целым миром. То, чего я, Лилит Верескова, со всеми своими деньгами, талантом и безупречной репутацией, никогда не знала и, возможно, уже никогда не узнаю.

Именно тогда я заметила его. Последний холст. Он стоял на мольберте в самом темном углу комнаты, прикрытый грязной тряпкой. Словно его спрятали, чтобы никогда больше не видеть. Что-то заставило меня подойти. Предчувствие, холодное и липкое, скользнуло по спине. Я протянула руку и сдернула тряпку.

И едва не закричала.

Это была она. Лия. Но это была не та девушка, что смеялась на других портретах. Это была маска ужаса. Глаза, всегда полные света, были расширены от нечеловеческого страха, смотрели не на художника, а сквозь него, на что-то невыразимо страшное за его спиной. Рот был открыт в беззвучном крике. Краски были нанесены лихорадочно, размазаны, кажется, пальцами. Художник спешил запечатлеть этот момент, эту агонию. Работа была не закончена. Он успел написать только ее лицо. И тень за ее спиной.

Это была просто тень. Темное пятно, фигура без черт. Но была одна деталь, прописанная с жуткой, фотографической точностью. Глаза. В тени горели два холодных, серых глаза. Глаза, в которых не было ничего – ни злости, ни радости, ни ненависти. Только абсолютная, мертвая пустота пресыщенного зверя, разглядывающего свою добычу.

Я знала эти глаза.

Я видела их в голографической проекции в своей лаборатории. Я видела их в своих кошмарах после каждой встречи с ним.

Барон Корвус.

Мир качнулся. Я отшатнулась, натыкаясь спиной на шаткий стол. Бутылки с него посыпались на пол с оглушительным звоном. Этого не может быть. Совпадение. Просто больное воображение художника…

Нет. Голос Каина в моей голове был уже не шепотом. Это был рев, наполненный такой концентрированной ненавистью, что я физически ощутила ее, как удар под дых. Он. Это был он. Убийца.

Теперь я поняла все. Мендакс, мелкий чиновник из Гильдии. Он что-то нашел. Что-то раскопал. Какую-то ниточку, ведущую к Барону. И его убрали. Не Барон. Каин. Элиас. Моими руками. Это было не случайное убийство. Это был первый шаг. Первый акт мести.

Я стояла посреди заброшенной студии, посреди призраков чужой любви и чужой смерти, и ледяная ясность пронзила меня. Я больше не была просто сосудом. Я стала свидетелем. Я стала оружием. И этот путь вел не к избавлению. Он вел прямо в сердце тьмы, в резиденцию на вершине самой высокой иглы Оникса. И я уже сделала по этому пути первый, необратимый шаг.

В то же самое время, в лавке Иеремии, пахло страхом. Он был гуще пыли, острее запаха сушеных трав. Инквизитор Магнус чувствовал его так же ясно, как другие чувствовали перемену погоды. Он стоял посреди лавки, не двигаясь, его массивное тело в строгой форме Гильдии казалось неуместным в этом хаосе забытых историй. Он не задавал вопросов. Он просто смотрел. И его бесцветные глаза были страшнее любого дознавательного зонда.

Иеремия сидел за своим прилавком, делая вид, что перебирает какие-то старые дата-чипы. Но его пальцы, обычно такие ловкие, дрожали, и он то и дело ронял чипы на заваленную хламом поверхность. Он не смотрел на инквизитора. Он смотрел на свои руки, словно боялся, что если поднимет взгляд, то превратится в соляной столп.

– Ты нервничаешь, Архивариус, – наконец произнес Магнус. Его голос был ровным, безэмоциональным, как у патологоанатома, комментирующего вскрытие. – Это на тебя не похоже. За всю мою службу я ни разу не видел, чтобы ты нервничал. Даже когда мы устраивали рейд на твой склад в прошлом году. Ты был спокоен, как истукан. Что изменилось?

– Времена меняются, инквизитор, – проскрипел Иеремия, не отрываясь от своего занятия. – Становлюсь стар, сентиментален. Ваш визит… всегда честь для скромного торговца.

– Я пришел не за тобой. Сегодня. Я ищу аномалию. Уникальный товар, который недавно прошел через черный рынок. Кристалл исключительной чистоты и силы. Донор, очевидно, был гением или безумцем. Или и тем, и другим. Он оставляет очень… специфический след.

Иеремия пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

– Я уже говорил твоим мальчикам. Через меня проходит столько товара, что я не помню, что продавал вчера.

– Не лги мне, Иеремия, – Магнус сделал один шаг к прилавку, и старик невольно вжался в свое кресло. – Ложь имеет свой ментальный запах. Сладковатый, как гниль. А твоя лавка сейчас воняет ложью так, что режет глаза. Этот кристалл был здесь. И совсем недавно. Я чувствую его эхо. Слабое, почти стертое. Но оно есть. Кто его купил?

Старик молчал. Его лицо стало серым. Он был пойман между двумя хищниками. С одной стороны – Инквизиция, которая могла закрыть его лавку и сгноить в камере. С другой – нечто куда более страшное. Нечто, что могло прийти к нему во сне и разобрать его душу на части. Он выбрал меньшее из зол.

– Я ничего не знаю, – упрямо повторил он. – У меня нет имени. Покупатель был в плаще, лицо скрыто. Обычное дело.

Магнус смотрел на него еще несколько секунд. Затем кивнул, словно удовлетворившись ответом.

– Хорошо.

Он повернулся и пошел к выходу. Иеремия с облегчением выдохнул. Но у самой двери инквизитор остановился.

– Знаешь, что самое странное, Архивариус? – сказал он, не оборачиваясь. – Я чувствую здесь не только эхо того кристалла. Я чувствую и твой страх. Он свежий, почти осязаемый. Ты боишься не меня. Ты боишься того, кто был здесь до меня. Того, кто купил этот сон. Он напугал тебя до смерти. Тебя, которого не пугает ничто в этом городе. И это… очень, очень интересно.

Магнус вышел, и дверь за ним тихо закрылась. Иеремия остался один в своей пыльной гробнице, и его трясло так, что дата-чипы сыпались с прилавка, как выбитые зубы. Инквизитор не получил имени. Но он получил нечто большее. Он получил направление. Он понял, что его аномальный убийца не просто силен. Он способен внушать такой первобытный ужас, что даже старый паук Иеремия готов скорее быть съеденным Инквизицией, чем выдать его имя. Магнус вышел на улицу, в неоновый сумрак Подбрюшья, и на его гранитном лице впервые появилось нечто, похожее на улыбку охотника, напавшего на свежий след. След вел наверх, в Иглы. Он был уверен в этом. Такая сила и такой страх не могли родиться здесь, в грязи. Они могли быть только куплены. За очень большие деньги.

Когда тьма дарует зрение

Имя было ключом. Оно отпирало последнюю, самую темную комнату в мавзолее его памяти, и ледяной сквозняк оттуда погасил остатки моего собственного мира. Корвус. Я произнесла его беззвучно, и это имя, словно кислота, прожгло дыру в реальности. Оно осело на языке привкусом старой крови и несмываемого пепла. Я смотрела на искаженное ужасом лицо на холсте, на тень с холодными серыми глазами за ее спиной, и видела не просто картину. Я видела протокол вскрытия души. Акт обвинения, написанный не чернилами, а болью.

Ярость, что поднялась из глубин моего нового, двухголового сознания, была не моей. Мой гнев – это тонкий, холодный инструмент, скальпель для точных разрезов. Эта же ярость была стихией. Расплавленной магмой, которая затопила все, выжигая страх, сомнения, саму Лилит. На мгновение я перестала существовать, став лишь линзой, фокусирующей ненависть Элиаса в один испепеляющий луч, направленный на вершину самой высокой иглы Оникса. Я хотела бежать. Бежать туда, сейчас, и разбить вдребезги этот город, лишь бы добраться до его гниющего сердца.

Хватит.

Слово прозвучало в моей голове не как мысль, а как удар хлыста. Ярость не исчезла, но она сжалась, уплотнилась, превратившись из всепожирающего огня в сингулярность, в точку абсолютной тьмы, вокруг которой теперь вращалось все.

Ты видела, – голос Каина был лишен всякой эмоции. Это была сталь, закаленная в нечеловеческом горе. – Теперь смотри. По-настоящему.