Михаил Звягинцев – Пожиратели снов (страница 4)

Я работала на автомате, но Каин комментировал каждый мой шаг.

Посмотри на себя. Алхимик, превращающий золото чужих душ в свинцовые монеты. Ты берешь их самые яркие мгновения и разбавляешь, пастеризуешь, кастрируешь, пока от них не останется лишь безопасная, беззубая эмоция для импотентов из Игл.

– Это искусство, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, калибруя плотность эссенции.

Нет. Это таксидермия. Ты набиваешь опилками чучела чувств. Искусство – это когда ты берешь боль и грязь и превращаешь их в нечто такое, от чего у других останавливается сердце. Искусство – это то, что делал я.

Его слова были ядом, проникавшим под кожу. Я пыталась их игнорировать, сосредоточившись на финальной стадии. Нужно было добавить стабилизатор, закрепить «букет». Но рядом со стабилизатором стояла другая колба. Крошечная, с почти черной жидкостью внутри. «Эссенция покинутости». Я использовала ее микродозы для создания сложных драматических композиций. Она придавала любому сну привкус экзистенциальной тоски. Я никогда не использовала ее для заказов, подобных этому. Это было бы грубой ошибкой, профессиональным самоубийством.

И в этот момент моя рука дрогнула. Или нет. Она не дрогнула. Она двинулась. Плавно, уверенно, словно ведомая чужой волей. Мои пальцы взяли пипетку, набрали крошечную, почти невидимую каплю черной жидкости.

Давай, – прошептал Каин в моей голове. Добавь немного правды в эту сладкую ложь. Пусть он, засыпая на своих шелках, на долю секунды почувствует ледяное дыхание вселенского одиночества. Пусть его океан покажется ему бездонной могилой. Это будет честно.

Я смотрела на свою руку, как на чужую. Я видела, как пипетка склоняется над бокалом с золотистой эссенцией покоя. Мой разум кричал «нет», но тело не слушалось. Был момент чистого, животного ужаса – ужаса потери контроля над собственными конечностями. Капля сорвалась вниз.

Она упала в золотую жидкость и растворилась без следа, но я знала, что она там. Яд в бокале с вином. Я смотрела на готовый «коктейль», и меня охватило странное, извращенное чувство. Смесь ужаса и… злорадного удовлетворения. Я только что испортила дорогой заказ. Я нарушила свой главный принцип – чистоту и точность. Я совершила диверсию против собственного мастерства. И это было… волнующе. Словно первая трещина на гладкой, безупречной поверхности фарфоровой куклы.

Я запечатала флакон и отправила его курьером, не проведя финальный тест. Я не хотела знать, что именно я создала.

Остаток дня я провела в оцепенении, пытаясь медитировать, вернуть себе душевное равновесие. Я концентрировалась на дыхании, но каждый вдох казался чужим, каждый выдох – его вздохом. Он молчал, но его молчание было тяжелым, насыщенным, как затишье перед бурей. Он ждал. Он знал, что сломал что-то во мне, и теперь просто наблюдал, как рушится остальная конструкция.

Вечером я включила инфо-панель, просто чтобы заглушить тишину. Бесплотный голос диктора вещал о котировках на рынке снов, о новом модном синтетическом аромате, о скандале в одном из аристократических домов. Белый шум Оникса. Я откинулась на диване, позволяя ему омывать мое сознание.

«…а теперь к главным новостям. Сегодня утром в своей резиденции в секторе Альфа-Игл был найден мертвым Аврелий Мендакс, глава департамента внутреннего аудита Гильдии Сновидцев. Тело было обнаружено его прислугой…»

Я лениво приоткрыла один глаз. Мендакс. Мелкий, въедливый чиновник, известный своей дотошностью и любовью находить нарушения там, где их не было. Пару раз он пытался придраться к моим отчетам, но моя репутация была безупречна.

«…Представители службы безопасности Гильдии сообщают, что на теле господина Мендакса не обнаружено никаких следов физического насилия. Двери и окна его апартаментов были заперты изнутри. Однако, по предварительным данным, причиной смерти стала полная и необратимая дезинтеграция личности вследствие острого психотического срыва».

Я села на диване. Мое внимание обострилось.

На экране появилось голографическое изображение лица Мендакса, сделанное, очевидно, следственным дроном. Даже сквозь цензурную сетку было видно, что его лицо застыло в маске невыразимого, абсолютного ужаса. Глаза были широко открыты и смотрели в пустоту, а рот искривлен в беззвучном крике.

«Источник, близкий к следствию, сообщает, – продолжал диктор своим безэмоциональным голосом, – что, по основной версии, Мендакс стал жертвой изощренной ментальной атаки. Преступник, очевидно, онейропат высочайшего уровня, не просто проник в его сон, но и создал внутри него замкнутую рекурсивную петлю кошмара. Проще говоря, господин Мендакс был заперт в собственном ужасе, переживая его снова и снова, пока его разум не разрушился под чудовищной нагрузкой. По словам наших экспертов, подобная техника требует не только огромной силы, но и… особого, садистского склада ума. Это не убийство, а вивисекция души».

Я смотрела на экран, и холод, не имеющий ничего общего с температурой в комнате, начал медленно подниматься по моему позвоночнику. Рекурсивная петля кошмара. Я знала эту технику. Не из учебников Гильдии – там ее описывали как теоретически возможную, но практически неисполнимую дикость. Я знала ее на другом, более глубоком уровне. Я знала ее «рецепт».

Я знала, что для ее создания нужно взять самый потаенный страх жертвы – не поверхностный, а тот, что гниет на самом дне подсознания. Затем его нужно дистиллировать, усилить эссенцией безысходности и зациклить, как испорченную аудиозапись. Каждый новый виток кошмара должен быть чуть-чуть хуже предыдущего, добавляя новые, незначительные детали, которые делают его еще более невыносимым. Жертва сначала пытается бороться, потом понимает, что это сон, пытается проснуться, но момент пробуждения снова и снова оказывается началом того же кошмара. И так до тех пор, пока граница между сном и явью не стирается, и разум, не в силах вынести это бесконечное падение в бездну, просто… отключается. Сгорает, как предохранитель.

Откуда я это знаю? Эта информация не была воспоминанием. Она была… инстинктом. Словно я была поваром, который, взглянув на незнакомое блюдо, мог в точности назвать все его ингредиенты и способ приготовления. Я почти чувствовала на языке его вкус: горький, с привкусом адреналинового пепла и металлической нотой разорванных синапсов.

И в этот момент Каин, молчавший так долго, снова заговорил в моей голове. Его голос был спокоен. В нем не было ни злорадства, ни триумфа. Только холодная, как космос, констатация.

Аудитор душ получил свою финальную проверку. И не прошел ее. Справедливо.

Я вскочила с дивана. Меня замутило. Та белковая паста, что я съела утром, подступила к горлу. Я бросилась в ванную, едва успев склониться над раковиной. Меня рвало, но выходила лишь горькая желчь. Тело сотрясали спазмы.

Это не было совпадением. Не могло быть. Способ убийства… Он был слишком похож на произведение искусства. Жестокого, чудовищного, но выполненного с таким же извращенным перфекционизмом, с каким я создавала свои «коктейли». Или с каким художник Элиас писал свои картины.

Я выпрямилась, тяжело дыша, и посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Мое лицо было бледным, на лбу выступила испарина, в глазах плескался ужас. Это была я. Напуганная, потерянная Лилит.

Но я продолжала смотреть. Я заставила себя не отводить взгляд. И постепенно, очень медленно, что-то в моем отражении начало меняться. Ужас в глазах не исчез, но за ним, в самой глубине зрачков, проступило что-то еще. Холодное. Спокойное. Оценивающее. Уголок моего рта, который я не контролировала, едва заметно дернулся, изгибаясь в подобие усмешки. Это длилось долю секунды, но я это увидела.

Он не просто говорил со мной. Он не просто делился воспоминаниями. Он действовал. Он убил. А я… я была его орудием. Его телом. Его руками.

Я поняла, что поглотила не просто сон. Я впустила в себя действующего убийцу. Или, что было еще страшнее, я стала его новой формой существования. Трещина на фарфоре прошла через всю мою душу, расколов ее надвое. И я больше не знала, какая из этих двух частей – настоящая я. И где теперь проходит грань между мной и той тьмой, что так сладко и так страшно шепчет изнутри, обещая не забвение, а справедливость.

Карта из осколков памяти

Фарфор раковины был холоден под моими пальцами, единственная реальная вещь в мире, который вдруг потерял плотность и превратился в дрожащий мираж. Я смотрела на свое отражение, но видела не лицо, а поле битвы. На нем еще остались следы ужаса – мои, – но они уже отступали под натиском чего-то иного. Холодного любопытства. Оценивающего спокойствия. Его. Он был там, за сетчаткой моих глаз, смотрел сквозь них, как через линзы нового, совершенного инструмента. Я смыла с губ привкус желчи, и вода показалась мне пресной, безжизненной.

Надо было действовать. Паника – это роскошь, растворитель, который разъедает волю. Мой старый мир, построенный на контроле и отстраненности, рухнул. Теперь я стояла на его дымящихся руинах, и единственным способом не быть погребенной под обломками было начать строить что-то новое. Из того, что было под рукой. А под рукой у меня был убийца.

Информация. Мне нужна была информация. Страх рождается из неизвестности. Чтобы контролировать феномен, нужно дать ему имя, изучить его свойства, понять его происхождение. Каин был не просто именем, которым я окрестила свою тьму. Это была гипотеза. И ее нужно было доказать или опровергнуть. Я поглотила не просто сон. Я поглотила причину. Последний вопль души перед тем, как она угасла. И этот вопль теперь эхом отдавался в моем черепе. Чтобы заставить его замолчать, или хотя бы научиться дирижировать этим хором, мне нужно было найти могилу певца.