Михаил Звягинцев – Пожиратели снов (страница 2)

– Что это за сон? – выдохнула я, не в силах отвести взгляд.

– Я не знаю, – повторил Иеремия. – Я пытался сделать поверхностный анализ. Эмоциональный фон зашкаливает. Плотность переживаний… такая, что мои сенсоры сгорели. Там все. Экстаз и агония. Ненависть и нежность. Все смешано в один концентрат такой силы, что… – он замолчал, подбирая слова. – Он живой, Лилит. Это не запись. Это… консервированная душа. И она очень, очень зла.

Я протянула руку, но старик перехватил мое запястье. Его хватка была на удивление сильной.

– Не советую. Это не ингредиент для твоего очередного коктейля. Это яд. Или проклятие. Отдай его Барону как есть, пусть сам разбирается. Если он выживет, заплатит тебе втройне. Если нет – город вздохнет с облегчением.

Его слова были разумны. Логичны. Это был самый безопасный и правильный выход. Но я смотрела на кристалл, на его живое, дышащее сияние, и чувствовала то, чего не чувствовала уже много лет. Любопытство. Чистое, незамутненное, детское любопытство. Профессионал во мне видел уникальный, совершенный образец. Художник во мне видел шедевр. А опустошенная женщина, спрятанная глубоко внутри, видела то, чего ей так не хватало. Жизнь. Настоящую, бьющую через край, пусть даже и чужую.

– Я беру его, – сказала я, и мой голос был тверд. – Назови цену.

Цена была чудовищной. Она опустошала почти весь мой резервный счет. Но я заплатила, не торгуясь. Иеремия с видимым облегчением перевел кредиты и отдал мне шкатулку. Ее свинцовые стенки едва глушили тепло, исходящее от кристалла.

Когда я вышла из его лавки обратно в сырые, неоновые сумерки Подбрюшья, мир показался мне другим. Более тусклым, более серым. Все его краски померкли по сравнению с тем алым огнем, что я держала в руках. Я прижимала шкатулку к груди, и мне казалось, что я слышу, как сквозь металл доносится слабое, ритмичное биение. Чужого сердца. Или, может быть, моего собственного, которое впервые за долгое время решило напомнить о своем существовании. Я знала, что несу в свою стерильную лабораторию не просто заказ для Барона. Я несу туда хаос. Искушение. И, возможно, свою погибель. И часть меня этого отчаянно желала.

Шепот в зеркальном зале

Свинцовая шкатулка лежала на стерильной стали моего рабочего стола, инородное тело в венах моей лаборатории. Все здесь было подчинено логике и порядку: инструменты – на своих магнитных держателях, реагенты – в пронумерованных ячейках криостата, свет – выверен до последнего люмена, чтобы не искажать цвет эссенций. А этот грубый, покрытый защитными рунами ящик был аномалией, вторжением хаоса в мой упорядоченный мир. Он нарушал геометрию пространства, притягивал взгляд, и даже его глухой свинцовый корпус не мог полностью сдержать ту вибрацию, что исходила изнутри. Тепло, едва заметное, просачивалось сквозь металл, словно от спящего зверя.

Я надела тонкие перчатки из нейропроводящего полимера, ощущая, как их сенсоры калибруются под температуру моей кожи. Мои движения были медленными, ритуальными. Работа – мой единственный ритуал. Я открыла шкатулку.

Алый свет хлынул наружу, но не рассеялся, а сгустился, окрасив хромированные поверхности лаборатории в тревожные, кровавые тона. Кристалл лежал на бархате, и его пульсация стала видимой, явной. Он дышал. Медленные, глубокие вдохи и выдохи света. Я машинально протянула руку, чтобы взять его, но остановилась в сантиметре от поверхности. Правило номер один: никогда не прикасаться к необработанному материалу без изолирующих инструментов. Эмоциональный фон может быть токсичен. Но этот… он не казался токсичным. Он манил.

Вместо этого я взяла сенсорный щуп, тонкую иглу из оптоволокна, и осторожно коснулась одной из граней кристалла. На голографическом мониторе справа от меня тут же побежали строчки данных, выстраиваясь в графики и диаграммы. Я ожидала увидеть хаос, шторм, пиковые значения на всех частотах. Но то, что я увидела, заставило меня замереть.

Это была не буря. Это была симфония.

Эмоциональные векторы не метались в агонии, а сплетались в сложнейший, гармоничный узор. Пик чистой эйфории был уравновешен такой же глубины отчаянием, но они не гасили друг друга, а создавали немыслимое напряжение, как две струны, натянутые до предела и издающие одну, пронзительную ноту. Воспоминания не были fragmented, разбиты на осколки, как это обычно бывало у доноров из Подбрюшья. Они были цельными, отполированными до блеска, словно драгоценные камни. Плотность информации превышала любой известный мне стандарт. Это был не просто сон. Это было произведение искусства. Завещание.

Я отключила щуп и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в лаборатории. Иеремия был прав. Отдать это Барону – все равно что дать ребенку в руки заряженный плазменный резак. Корвус, со своей жаждой грубой, первобытной силы, просто разорвет эту тонкую ткань, выпьет до дна, как дешевое вино, и выбросит опустевшую оболочку. Он не оценит. Не поймет. Он осквернит этот шедевр.

Эта мысль была мне отвратительна. Впервые за долгие годы я почувствовала нечто похожее на праведный гнев. Гнев художника, который видит, как бездарь собирается уничтожить полотно гения. Этот сон заслуживал большего. Он заслуживал… понимания.

Правило номер два, самое главное правило онейрокулинара: никогда не пробовать сырой материал. Никогда не употреблять то, что готовишь для других. Это путь к безумию, к потере себя, к растворению в чужих жизнях. Я следовала этому правилу неукоснительно. Я была шеф-поваром, а не обжорой. Мое мастерство заключалось в отстраненности.

Но сейчас, глядя на дышащий алым светом кристалл, я чувствовала нечто иное. Не голод потребителя. А жажду исследователя. Профессиональное любопытство, доведенное до грани одержимости. Чтобы понять эту симфонию, мне нужно было услышать хотя бы одну ее ноту. Чтобы обработать этот материал, мне нужно было знать его вкус.

«Только дегустация», – сказала я самой себе. Шепот в стерильной тишине моей лаборатории и моей души. Один мазок. Одна капля на язык. Я возьму самую тонкую эссенцию, самую поверхностную эмоцию, просто чтобы составить сенсорный букет. Это не нарушение. Это часть работы. Тонкая калибровка.

Ложь. Сладкая, удобная ложь.

Я взяла молекулярный экстрактор – устройство, похожее на серебряный шприц с иглой тоньше волоса. Дрожащими руками – я, чьи руки никогда не дрожали! – я подвела кончик иглы к кристаллу. Он словно подался навстречу, и игла вошла в его структуру без малейшего сопротивления, как в теплую плоть. Я активировала забор. В крошечном резервуаре шприца собралась одна-единственная капля. Она светилась еще ярче, чем сам кристалл, концентрированный свет, жидкое солнце.

Я сняла перчатку. Моя собственная кожа показалась мне незнакомой, бледной и холодной. Я поднесла экстрактор к губам, замерла на мгновение, в последний раз прислушиваясь к голосу разума, который кричал об опасности. Но другой голос, голос изголодавшейся по чувствам пустоты внутри меня, был громче.

Я нажала на поршень.

Капля коснулась моего языка.

И мир взорвался.

Вкуса не было. Не было запаха. Было все сразу. Сначала – прикосновение. Не мое. Чужое. Грубая, шершавая ткань холста под кончиками пальцев. Запах терпентина и масляной краски, такой густой, что его можно было жевать. И восторг, острый, как осколок стекла, пронзивший меня, – восторг от идеально легшего мазка, от того, как из хаоса цвета на холсте вдруг проступило живое лицо. Рука, державшая кисть, была не моей – более грубая, с длинными, сильными пальцами, но ее радость стала моей радостью.

Вспышка.

Теперь я стоял на крыше под потоками искусственного дождя. Неоновый свет Оникса дробился в мириадах капель, превращая город в картину импрессиониста. Рядом со мной стояла она. Я не видел ее лица, но я знал его наизусть. Я чувствовал тепло ее ладони в моей. Смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, коснулся моего слуха. Она запрокинула голову, ловя капли губами, и в этот момент мир не просто сузился до нее – он исчез. Была только она и эта секунда, растянувшаяся в вечность. Любовь. Не та приторная патока, которую я синтезировала для клиентов, а нечто дикое, соленое, как кровь, и прочное, как сталь. Чувство, которое не потребляло, а создавало целые вселенные в груди.

Вспышка.

Вкус дешевого, терпкого вина в грязном баре Подбрюшья. Грохот музыки, от которой вибрировали ребра. Жар спора о чем-то совершенно неважном – о смысле цвета, о ритме города, о будущем, которое казалось бесконечным и полным света. И снова она, напротив, ее глаза смеялись над моей горячностью, и в их глубине плескалась такая нежность, что перехватывало дыхание.

Я очнулась, стоя на коленях посреди лаборатории, вцепившись в край стола. В глазах стояли слезы. Мои слезы. Но причина их была чужой. Я плакала от красоты, которую никогда не видела, от любви, которую никогда не знала, от полноты жизни, которая никогда не была моей. Одна капля. Одна крошечная капля подарила мне больше, чем все двадцать девять лет моего существования.

Пустота внутри меня, которую я так тщательно драпировала профессионализмом и цинизмом, разверзлась, превратившись в бездонную, воющую пропасть. И она требовала еще.