Михаил Звягинцев – Пожиратели снов (страница 1)

Михаил Звягинцев

Пожиратели снов

Вкус запретного чуда

Холодный свет, стерильный, как спирт на ране, заливал мою лабораторию. Он отражался от хромированных поверхностей дистиллятора, от ряда герметичных колб, от лезвий молекулярных скальпелей, разложенных на черном бархате с геометрической точностью. Здесь не было места пыли, случайности или эмоциям. Только работа. Чистое, холодное искусство.

В моих руках тончайшая пипетка дрогнула и замерла над бокалом из дымчатого хрусталя. Внутри переливалась бледно-золотистая жидкость – концентрат ностальгии по несуществующему прошлому. Последний штрих. Капля эссенции первого детского разочарования, дистиллированная до состояния легкой горечи, с едва уловимым озоновым послевкусием. Она должна была оттенить сладость воспоминания о запахе выпечки из пекарни, которой никогда не существовало, и восторженного трепета от первого полета на глайдере, который клиент видел только в рекламных роликах. Я создавала не сон, а идеализированный фантом памяти, который будет греть душу пресыщенного финансиста из Игл еще пару циклов. Дешево, но эффективно.

Сенсорный букет был выверен до микрона. Я закрыла глаза, мысленно пробую композицию. Да. Легкая меланхолия на вдохе, переходящая в теплое, обволакивающее чувство защищенности, и едва заметная терпкость на выдохе – напоминание о том, что все это иллюзия. Идеально. Еще один заказ выполнен. Еще один чек ляжет на мой счет. Еще один день, когда я не почувствую ничего своего.

Тихий мелодичный звон пронзил тишину. Голографический проектор на моем запястье ожил, и в воздухе соткалась полупрозрачная фигура. Барон Корвус. Даже в виде призрачного изображения он умудрялся источать ауру власти и застарелого порока. Его лицо, гладко выбритое и неподвижное, как у античной статуи, не выражало ничего, но холодные серые глаза смотрели прямо в меня, словно препарируя.

– Лилит, – его голос был бархатным, но с металлическими нотками, как шелк, натянутый на стальной клинок. – Ваш последний опус, «Осенний сплин», был… адекватен. Мои гости оценили его… предсказуемость.

Предсказуемость. Для него это было худшим из оскорблений. Мои пальцы, только что державшие пипетку с ювелирной точностью, непроизвольно сжались в кулак.

– Я устал от закусок, Лилит. Я устал от десертов. Моя душа требует основного блюда. Чего-то настоящего. Первобытного.

Я молчала, позволяя ему высказаться. В нашем деле умение слушать клиента ценилось не меньше, чем чистота экстракции.

– Мне нужен не суррогат, – продолжал он, медленно вышагивая в пределах проекции. – Не искусная имитация. Мне нужна подлинная, всепоглощающая страсть. Не влюбленность, не похоть. А то чувство, когда весь мир сужается до одного человека. Когда ради него ты готов сжечь и себя, и вселенную. Вы понимаете, о чем я?

Я понимала. Он просил о невозможном. Такие эмоции в чистом виде были редки, как самородный алмаз. Они не рождались в серых жизнях обитателей Подбрюшья, чьи сны были наполнены в основном тревогой о завтрашнем дне и глухим отчаянием. Такое можно было найти лишь в душе гения, святого или безумца. И стоило это соответственно.

– Это будет сложно, барон, – мой голос прозвучал ровно, без эмоций. – Такой материал… нестабилен. Он может оставить ожог на сознании потребителя.

– Именно ожога я и жажду, дитя мое, – в его глазах блеснул хищный огонек. – Я хочу почувствовать то, что давно забыл. Или чего никогда и не знал. Цена не имеет значения. Найдите мне это. Или я найду другого шеф-повара.

Проекция погасла, оставив в стерильном воздухе лаборатории фантомный запах его дорогого парфюма с нотками озона и крови. Заказ был брошен, как перчатка. И я, к своему стыду, почувствовала укол профессионального азарта. Создать блюдо из такой эмоции… это было вызовом, достойным моего таланта. Но где найти ингредиент? Официальные каналы Гильдии были бесполезны. Там все было рафинировано, очищено, безопасно. Мертвечина. Мне нужно было сырое мясо. А за ним можно было спуститься только в одно место.

Спустя час бесшумный грави-лифт нес меня вниз, сквозь слои города. За панорамным стеклом проплывали изящные шпили Игл, соединенные светящимися мостами. Мир порядка, чистоты и холодной, как космос, скуки. Мой мир. Или, по крайней мере, тот, который я считала своим. Затем лифт пронзил плотный слой технологического смога, и картина резко изменилась.

Внизу раскинулось Подбрюшье. Бесконечный, многоуровневый лабиринт из ржавого металла, бетона и переплетенных, как внутренности Левиафана, труб. Отсюда, сверху, он казался живым организмом, пульсирующим тусклым неоновым светом и испускающим клубы пара. Лифт замедлил ход, и я почувствовала, как меняется воздух. Ушла стерильность, появился густой, влажный запах озона, машинного масла и чего-то сладковато-гнилостного. Звуки, приглушенные в Иглах, здесь обрушились на меня – гул вентиляционных систем, скрежет металла, далекие крики и пульсирующий ритм подпольных клубов.

Двери лифта открылись в сером, безликом терминале. Я накинула на голову капюшон своего темного плаща, сливаясь с тенями. Здесь моя дорогая одежда и аристократическая осанка были меткой, мишенью. Я двинулась по узким, вечно мокрым улочкам, где неоновые вывески баров и нелегальных сно-салонов отражались в грязных лужах, создавая на земле калейдоскоп ядовитых цветов. Люди-тени скользили мимо, их лица были либо пустыми, либо искаженными гримасой усталости. Это были доноры. Ходячие сосуды, чьи ночные фантазии, страхи и радости питали вечный праздник наверху. Я видела их сны каждый день. Я знала их самые сокровенные тайны, но никогда не смотрела им в глаза. Они были для меня лишь сырьем.

Мой путь лежал вглубь одного из самых старых секторов, в «Книжный переплет» – район, где когда-то торговали бумажными книгами, а теперь продавали чужие воспоминания. В одном из самых глухих тупиков, за ржавой дверью без вывески, находилась лавка Иеремии. Архивариуса.

Внутри пахло пылью, озоном и сушеными травами. Свет был тусклым, исходил от нескольких старых ламп, освещавших бесконечные стеллажи, забитые не книгами, а сновидческими кристаллами. Они мерцали в полумраке, словно мириады пойманных светлячков, каждый – чья-то прожитая во сне жизнь. За прилавком, заваленным старинными проекторами и какими-то непонятными механизмами, сидел сам Иеремия. Сухой, сгорбленный старик, похожий на древнего паука в центре своей паутины. Его лицо было покрыто такой густой сетью морщин, что казалось, будто оно вот-вот рассыплется в пыль. Но за толстыми линзами очков его глаза были живыми, острыми и насмешливыми.

– Лилит Верескова, – проскрипел он, не поднимая головы от кристалла, который вертел в своих костлявых пальцах. – Какая редкая птица залетела в наш курятник. У аристократов закончились легальные развлечения?

– Мне нужен материал, Иеремия, – я подошла к прилавку, игнорируя его шпильку. – Особый материал. Высшей категории чистоты.

– У меня все высшей категории, – он усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. – Для каждого товара свой ценитель. Что ищем? Легкую эйфорию? Приступ героического безумия? А может, тоску по океану для того, кто никогда не видел воды?

– Страсть, – сказала я, и слово прозвучало в этой пыльной лавке чужеродно, как живой цветок на свалке. – Настоящую. Всепоглощающую. Без примесей и суррогатов.

Иеремия замер. Его пальцы перестали вертеть кристалл. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах я впервые увидела нечто большее, чем цинизм старого торговца. Интерес. И, кажется, тень опасения.

– Это опасный заказ, девочка, – сказал он тихо. – Такие эмоции… они как неразбавленная кислота. Оставляют следы. Даже на таких, как ты.

– Клиент готов платить, – отрезала я. – И платить хорошо. У тебя есть что-нибудь?

Он долго молчал, изучая мое лицо. Казалось, он пытался разглядеть за моей холодной маской что-то еще. Наконец, он крякнул и, шаркая ногами, скрылся в глубине своей лавки. Я слышала, как он возится там, как что-то скрежещет и звенит. Это ожидание было пыткой. В этом месте, вдали от моей стерильной лаборатории, я чувствовала себя уязвимой. Каждый мерцающий кристалл на полках казался мне чьим-то укоризненным взглядом.

Наконец, Иеремия вернулся. В его руках была небольшая свинцовая шкатулка, покрытая сложным орнаментом. Он поставил ее на прилавок с такой осторожностью, словно внутри находилось сердце бога.

– Я не знаю, что это, – сказал он шепотом, и это признание от всезнающего Архивариуса значило больше любых заверений в качестве. – Нашел его у одного сборщика… вернее, на том, что от него осталось. Он был чист. Никаких следов наркотиков или ментальных усилителей. Но то, что было внутри… оно его просто выжгло.

Он медленно открыл шкатулку. Внутри, на подушечке из черного бархата, лежал кристалл.

И я замерла.

За свою карьеру я видела тысячи сновидческих кристаллов. Мутные, яркие, тусклые, с примесями, с внутренними трещинами. Но такого я не видела никогда. Он был безупречен. Небольшой, размером с мое сердце, ограненный природой в идеальную форму. И он светился. Не отраженным светом ламп, а своим собственным, внутренним. Глубокий, пульсирующий алый свет, который то разгорался почти добела, то угасал до цвета венозной крови. Пульсация была ровной, размеренной. Словно внутри него билось живое сердце. Я чувствовала его тепло даже на расстоянии.