Михаил Зуев-Ордынец – Сказание о граде Ново-Китеже (страница 35)

— А стрельцы в воротах схватят? — сказал рассудительно Вукол. — Ищи тогда в заду ноги. От портков пугвы отлетят!

— Скажи мамке, чтобы пугвы к порткам крепче пришивала. Храбрун! — с суровым презрением посмотрел на него Юрятка. — А мы через ворота и не пойдем — мы через Пытошную башню пойдем.

— Ой, что ты, Юрятка! — поежился быстроглазый Иванка. — Страсть какая!

Юрятка лихо цыкнул сквозь выбитые зубы:

— И этот спужался! В башне волоковое окно есть, дощатой заслонкой задвигается. Ту заслонку снаружи легко поднять. Знаете, чай, што из этого окна по желобу спускают?

Ребята испуганно переглянулись. Они знали, да и кто в Ново-Китеже не знал, что из волокового окна башни спускали трупы посадских, запытанных палачом Суровцем. Новокитежане приходили к башне ночами, уносили своих убиенных родных и тайно хоронили — без креста, без молитвы, без ладана, без всего, чем могила крепка.

— А Суровец в башне захватит? Излупит! — опять начал приводить резоны осторожный Вукол.

— А мало нас дома лупят? — мрачно сказал Митьша. — Коли излупит, мы ему, стерьве, потом въедем по рылу навозным котиком!

— Я не пойду, — подался назад Тишата. — Мертвяков боюсь.

— И не надо! — отстранил его ладонью Юрятка. — Ты только в избе на полатях храбрый.

— Голосуем, братья-казаки! — вмешался Сережа. — Кто за мою резолюцию, чтобы идти в Детинец, прошу поднять руку.

— Годи, Серьга, — остановил его Юрятка. — Всем идти нельзя, заметно. Пойдут я, ты и Завид.

— И Митьша, — твердо сказал Сережа.

— Пущай и Митьша.

— А командовать парадом будешь ты, Юрятка.

— Чем командовать?

— Ну, атаманом у нас будешь ты.

— Это само собой! — важно оправил опояску Юрята. — Я, брат, всегда атаманом был. А тебе, Серьга, надо одежу сменить. За поприще[34] видно мирского.

Сережа в Ново-Китеже ходил все в том же летном шлеме, в ученических брюках и куртке. Правда, куртку он то и дело забывал на футбольных площадках.

— Я свои портки и рубаху принесу. Мамка как раз на плетне их сушит, — предложил Тишата.

— Бежи. И чтоб одним пыхом! — приказал Юрятка. — Мамке не попадись.

Тишата слетал одним пыхом. Сережа надел холщовую рубаху, посконные штаны, на голову надвинул валяный шляпок. Свою одежду запихал в кусты.

— К башне пойдут все, — распорядился Юрятка. — Будете нас под стеной ждать. А ежели заметите что недоброе, знак голосом дайте. Песни, штоль, орите или свистите. Ну, шагаем с богом!

Первым во главе отважного отряда побежал Женька.

4

Пыточная башня накрыла ребят своей мрачной тенью. Они остановились. Маленькая улочка была пуста. Без крайней нужды никто не ходил и не ездил мимо Пыточной.

Митьша, прислушиваясь, поднял обвислое ухо шапки и стал похож на умного, насторожившегося щенка. Но на улице, на крепостной стене и на башне не слышно было ни голоса, ни стука, ни скрипа. Только далеко на лугах звенело и скрежетало: косец правил оселком косу.

— Полезли, спасены души! — указал Юрятка на сбитый из досок широкий желоб. — Я первый!

Он вскарабкался на четвереньках по желобу, осторожно поднял заслонку, подставил, чтобы она не опускалась, припасенную палку и пропал в темном проеме окна. За ним поднялись и скрылись в окне Митьша и Завид. Сережа не поднялся и до половины желоба, как внизу раздался горестный вой оставленного Женьки. В окне показалось встревоженное лицо Юрятки.

— Дай ему хорошенько! — тихо и сердито сказал он. — Ишь вопит!

— Его нельзя бить, он гордый, он меня уважать не будет, — шепнул в ответ Сережа и шепотом приказал псу. — Место! Лежать! Тихо!

Пискнув обиженно, Женька лег. Сережа спрыгнул через окно в башню и опустил заслонку. Через маленькое зарешеченное окно, выходившее на посадничии двор, видны были только безоблачное небо и вершины деревьев. Сережа огляделся. Они находились в небольшой комнате.

— В каморе этой тех запирают, кого на пытку приволокут, — объяснил шепотом Юрята. — А терзают в самой башне.

Он открыл жалобно скрипнувшую дверь. Сережа поглядел через его плечо и увидел темные от копоти бревенчатые стены. Ребята боязливо вышли из каморы.

В нижнем ярусе Пыточной башни окон не было. В железном кулаке, вбитом в стену, горел, потрескивая, большой смоляной факел. Он жирно коптил низко нависший потолок.

При мутном, трепетном свете факела Сережа увидел под самым потолком толстую жердь и свисавшую с нее веревку с пуком ремней на конце. Под веревкой лежало толстое бревно, в нем торчал топор. С рукоятки топора свисало диковинное ожерелье: нанизанные на веревку острые костяные клинушки. У стены в образцовом порядке стояли и лежали: тяжелый деревянный молот, длинный круглый штык-кончар, пятихвостный ременный кнут и разнообразные клещи и щипцы — широкие, узенькие, тупые, острые, зубастые и с маленькими чашечками на концах.

— Знаешь, Серьга, где стоишь сейчас? — с недобрым, пугающим огоньком в глазах шепнул Юрята. — В застенке стоишь, в пытальной палате тож. Жердь видишь? То дыба. Свяжет Суровец твои ручки белые за спиной вот этими ремнями, хомутом они называются, и потянет с помощниками за веревку. — Юрятка потянул веревку, жердь пронзительно взвизгнула, будто от дикой боли. Сережа вздрогнул и попятился. Юрятка мрачно усмехнулся. — У Суровца не попятишься. Вздернут тя на дыбу, и руки твои из плечей вывихнутся. Сладко? Это виска называется, а потом встряска будет. Меж связанных твоих ноженек быстрых просунет Суровец, кат проклятый, вот это бревно, — продолжал Юрятка с мрачной насмешливостью, — сам вскочит на него и плясать почнет. То и будет тебе встряска! И еще горшая мука есть. Иной на дыбе висит, а его кнутом бьют или железо каленое прикладывают, — лихорадочно шептал Юрята. — А ты. Серьга, чай, и одной встряски не выдюжишь. Кость у тя тонкая и мясы мягкие.

Сережа поднял глаза на дыбу, увидел себя висящим на дыбе, и корни его волос защипало от ужаса.

— Не выдержу, — опустив голову, прошептал он.

— А тятька мой почти десяток встрясок осилил! — громко и гордо сказал Митьша. — На дыбу его вздернут, а он старицу и посадника еще пуще лаять почнет. Вот каков мой батяня!

— О твоем батьке разговору нет, — уважительно ответил Юрята. — Стожильный мужик и зело на детинских свирепый. А мирскому застенок, чай, в диковину. Тут, Серьга, ишо гостинцы есть. Клинушки эти под ногти загонят. Ишо репка есть, — указал Юрята на клещи с маленькими чашечками на концах. — Ими пальцы на ногах прищемят, запоешь матушку-репку!… Ну ин ладно! Давайте из застенка выбираться. Дверь башенная только снутри запирается. Гляньте!

Юрята осторожно толкнул дверь. В мрачный застенок хлынул ликующий солнечный свет. Юрята выглянул и тотчас метнулся назад в башню.

— Палач! Суровец! — сдавленно шепнул он. — Прячься!

Налетая друг на друга, толкаясь и отпихиваясь, ребята кинулись в дальний темный конец башни и притаились там.

Башенная дверь распахнулась настежь. Вошел высокий, костлявый человек, длиннорукий, с маленькой кошачьей головой на широких плечах. Поверх кроваво-красной рубахи на нем накинут в опашку короткий траурно-черный кафтан. Палач подошел к своим инструментам и начал перебирать их длинными обезьяньими руками. Он шептал при этом что-то под нос и часто крестился.

— Молитвы шепчет, — прошелестел еле слышно Митьша на ухо Сереже. — Не отмолит! Сколько душ загубил, сыроядец!

Неужели услышал палач шепот Митьши? Он быстро обернулся, и Сережа увидел страшные, белые какие-то глаза, без тепла, без жалости. Палач стоял, уставившись жуткими глазами в одну точку и шепча исступленно молитвы. Крик ужаса готов был вырваться у Сережи, но палач снова повернулся к своим пыточным орудиям, отобрал пяток и вышел из башни.

Ребята разом шумно перевели дыхание.

— Пошел свои щипцы да клещи точить, — с ненавистью сказал Митьша. — Чье-то живое мясо ныне терзать будет. Лют насчет душегубства!

Завид вдруг громко хныкнул:

— А ну вас совсем! Не пойду я дале. На улицу спущусь. Боюсь.

— Я те не пойду по сопатке! — Юрята сгреб в горсть рубаху на груди Завида и тряхнул так, что голова того мотнулась вперед и назад. — Иди, показывай, о каком дубе ты говорил! — закончил Юрята разговор крепким толчком в спину Завида.

Не подходя к двери, Завид указал на могучий дуб, ветвями закрывавший окно на втором этаже посадничьих хором.

— Эвон тот, рядом с голубятней.

— Тогда выходи. Все разом выходи! — скомандовал Юрята. — Митьша, иди последним, Завидку стереги. Не сбежал бы поганец!

Ребята вышли из башни, быстро огляделись по сторонам и побежали к дубу. Юрята вдруг с разбега остановился и принялся истово креститься на соборные кресты. Митьша, Сережа и Завид тоже круто затормозили и тоже начали усердно отмахивать кресты и поклоны. Они не понимали, для чего понадобилась Юряте эта опасная остановка.

Надо было быстрее бежать к дубу, забраться на него и спрятаться в ветвях. Но в следующую минуту они услышали мужские голоса и смех. От поварни к собору подходили два хмельных стрельца в распахнутых зеленых кафтанах.

— Эй, шелудивые, пошто пришли? — крикнул сердито один из стрельцов, останавливаясь против ребят.

— К вашим детинским мальцам приходили, дяденька стрелец, — поклонился низко Юрята. — На мячегон их звали.

— Зови, зови! — хохотнул стрелец. — Всыплют вам наши десяток сухих! Портки на поле потеряете! Стрельцы ушли.

— И башка же у тебя, Юрятка! — проговорил восхищенно Митьша. — Враз ужом вывернулся!