Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 55)

– Я не сделал вам ничего плохого. Я исполнял только то, что от меня хотели по контракту. Давайте закончим этот спектакль, пока мы все здесь не сгорели.

– Не сделали ничего плохого? Что ж, раз вы так считаете, то уходите. Вы свободны.

– Свободен?

– Да, если, конечно, сможете уйти.

Она опустила револьвер. Новый выстрел разрезал комнату.

Дюпре страшно вскрикнул и рухнул на задницу, оставив коробку и схватившись за трепещущее, стремительно окрашивающееся в бордовый цвет колено.

– Oh mon Dieu! – взревел иностранец.

– Теперь вы вспомнили о Боге! – крикнула графиня.

– Сумасшедшая! – заскулил Дюпре. – Ещё можно всё исправить. Уедем вместе!

– Так же вы умоляли меня в тот самый день! Много лет назад. Целовали мои ручки и обещали, что избавите меня от моей доли. Я верила вам!

– Я собирался, правда, собирался. Но меня обложили. Мне пришлось бежать. Я собирался вернуться, как только, но…

– Враньё, всё враньё! – крикнула графиня. – Вы продали меня моему безумному папаше. Отдали в лапы дряхлого старика! Они знали, что я никогда не соглашусь на свадьбу. Знали, что наложу руки. Только чудо помогло бы им разыграть дельце. И вы предложили им это чудо! Но вы простой аферист и на чудо способны не были. Ведь так?

Дюпре тряс головой и подвывал. Простреленная нога его дрожала.

– Нет, я не аферист.

– О, теперь вы мне всё расскажете! И если суждено нам, мы сгорим заживо в этом проклятом доме!

– Да, я придумал схему! Я даже не верил, что она сработает. Я был молод и только начинал свою карьеру. Мне позарез нужны были деньги! Я тогда готовил свой первый эксперимент.

– Ах, только не смейте оправдываться благими намерениями, если вам дорого второе колено!

– Но это чистая правда. Кредиторы приостановили финансирование моих экспериментов, и я был на грани банкротства. Тут-то и объявился ваш papá. Он всё никак не мог придумать, как уговорить вас выйти за того старика. Бог мой, как же больно! – вскрикнул Дюпре.

– Продолжайте.

– Граф оказался особой щепетильны и не хотел, чтобы что-то совершалось против вашей воли. Но ваш батюшка никак не мог позволить себе упустить такой куш. Суеверному графу ваш papá наплёл, что нашёл колдуна, который сделает приворот. Этого сердобольной душонке старика показалось достаточно. Так мы и подписали контракт. При благоприятном исходе я получал изрядную сумму, которая покрыла с лихвой мои нужды, а ваш papá получал доступ к бездонной кормушке графа. Оставалось только придумать план.

– О, и вы придумали!

– Да, с высоты лет я оцениваю то первое предприятие довольно скромно. – Дюпре шумно втянул воздух. – Мне ничего не стоило влюбить в себя молодую русскую провинциалку. Далее оставалось только под любым нелепым предлогом уговорить вас дать согласие на свадьбу. Воистину, любовь делает нас глупцами…

Князь слушал историю, всё больше отстраняясь. Холод просачивался внутрь него через дырочку в животе. Он будто снова чувствовал себя на полу той ледяной пещеры.

– Хоть на секундочку вы задумались о моей жизни? – проговорила графиня сквозь слёзы.

– Ma chere, всё выглядело для меня тогда нелепой шуткой. Мне понадобились годы, чтобы понять, как я был неправ, и раскаяться. Но прошлого не вернуть, не так ли?

– Вы обещали избавить меня от моей доли, я считала вас спасителем! – прокричала графиня сдавленным голосом. – Вы пообещали выкрасть меня и увезти.

Полю вдруг подумалось, что графиня снова стала на мгновение той наивной девушкой, поверившей прекрасному принцу, оказавшемуся, как всегда бывает, негодяем.

– Ах, первые аферы, как они наивны и прекрасны… – сказал Дюпре меланхолично.

– Я влюбилась в вас! Каждый день я ждала, когда вы появитесь. Даже когда поняла, что вы обманули меня, обменяли мою любовь на деньги, скинули, словно карточный долг. Я всё равно каждый день ждала, что вы придёте. Лишь поэтому я не наложила на себя руки. Браво, ваш план сработал идеально.

– Не совсем, – прокряхтел Дюпре. – Ваш отец преподал мне один неприятный, но ценный урок – нельзя заключать сделок с аферистами. Как только вы дали согласие, он немедленно умчался в Россию, не выполнив свою часть соглашения. Мне понадобилось целых десять лет, чтобы восполнить понесённый ущерб. Но теперь мы с вашим папашей квиты.

Дюпре сдавленно рассмеялся.

Повисла пауза. В коридоре что-то грохнуло, наверное, обвалилось перекрытие.

– Что вы сделали с ним? Убили? – прошипела Елизавета.

– Ирония в том, что отец ваш теперь живее всех живых.

– Как смеете вы врать, когда ваша собственная жизнь висит на волоске? Будь он жив, он бы вернулся ко мне. Он всегда возвращался… Где вы его держите?

Дюпре опустил голову на грудь и расхохотался.

Расплывающимся взглядом князь увидел, как графиня сделала два шага вперёд и прицелилась магу в грудь.

– Не делайте этого… – пролепетал князь, но не узнал собственного голоса.

– Хотите стрелять? Стреляйте! – выкрикнул Дюпре. – Всё лучше, чем задохнуться дымом или сгореть заживо!

– О, вы недооцениваете меня. За все эти годы я чему-то да научилась. Я поняла, что, если хочешь сделать человеку больно, бить надо не по нему, а по тому, что он любит. По самому дорогому…

Она направила револьвер на стоящую на подоконнике коробку.

– Вот что тревожит вас по-настоящему. Вот с чем вы не расстаётесь ни днём, ни ночью. Вот почему вы нервничали там на балу, потому что были отлучены от самого дорогого. И как только случился пожар, вы побежали не к выходу, не-е-т. Вы ринулись сюда! Что вы держите внутри, мерзавец?

– Не в ваших интересах стрелять туда, поверьте.

Графиня хищно улыбнулась и взвела курок:

– Второй раз, mon cher, вы меня не обманете.

Дверь распахнулась, и в комнату зашёл, шатаясь и кашляя, обер-полицмейстер в обгоревшем сюртуке. Лицо его было перемазано в саже, от громадных некогда усов остались лишь два обгоревших клочка под носом. Из раскрытой двери за его спиной вырывались языки пламени. На секунду все застыли, глядя друг на друга.

Старик проследил направление выстрела графини, лицо его вытянулось:

– Не стреляйте!

Но было поздно.

Грохнул выстрел. Раздался треск стекла и шипение. Князь зажмурился.

Когда он открыл глаза, то увидел коробку с круглой дырочкой посередине, такой же, как у него в боку. Дно футляра потемнело. С подоконника на пол стекала, и шипела, и отплёвывалась клоками пены зеленоватая жидкость. Комнату заполнил Нестерпимый химический запах, мгновенно перебивший горечь дыма и вонь пороха.

– Au revoir, Bernard… [22]– изрёк Дюпре сквозь слёзы.

Победоносцев стоял, замерев, в углу и обнимал себя руками.

Револьвер с грохотом стукнулся об пол. Графиня в оцепенении сделала несколько шагов вперёд, не обращая более ни на что внимания. Дрожащими руками она подняла простреленную крышку и застыла в молчании. За её спиной князь не смог разглядеть, что находилось внутри.

– Мне очень жаль, – прошептал Дюпре. – Очень.

Потом раздался крик. Крик такой силы, что он залил уши князя раскалённым свинцом. Крик такой силы, что левый глаз у князя зачесался, а правый задёргался. Крик такой силы, что Поль на время потерял сознание.

Когда он пришёл в себя, дым почти полностью заволок комнату. По обоям весело плясало пламя. Послышался звон стекла, и в окне мелькнул пожарный багор. Князя начала заливать хлынувшая невесть откуда вода. Сделалось совсем холодно. Он видел, как Дюпре и обер-полицмейстер, кашляя от едкого дыма, несли бесчувственную графиню к окну.

– Этого берите, этого! – кричал Победоносцев, указывая чёрным пальцем на Поля. Вода привела князя в чувство. Он даже сумел подняться на полусогнутых, прижимая ладонь к липкому горячему боку. Что бы ни произошло дальше, он не хотел, чтобы его спасали. Это было бы невыносимо и пошло. Он не заслуживал этого. Не после того, что он услышал от графини.

Он сделал несколько шагов и выпал в пылающий коридор. От жара одежда моментально высохла на нём, а кожа на лице натянулась.

Поль всё уже понял про этот мир. Даже боль от дырки в животе была хоть и невыносимой, но всё же какой-то невсамделишной, как те туманные картинки, которые в детстве ему показывал в райке пропитой солдат за копейку.

– Стой, дурак! – слышал он где-то вдали кашляющий голос Победоносцева. – Всё ещё можно исправить, не делай глупостей, погибнешь!

Князь прошёл вдоль стены, нарисованной, как и всё остальное, на плоском вселенском холсте, и даже, как ему показалось, увидел необсохшую ещё божественную краску. Но это оказалась лишь его собственная кровь, которую ладонь оставляла на почерневших обоях.

«А ведь я сам могу рисовать этот мир, – понял он, выползая в задымлённый, клокочущий красным маревом холл. – Я, а не божественная или демоническая рука, водит той кистью, которая создаёт вокруг меня диораму реальности. И лишь в моих силах покончить с этим несправедливым, плоским и убогим, как масленый пробор на голове купеческого сынка, миром».

Это придало ему сил. Боль в боку почти перестала беспокоить, жар от горящих стен будто бы прогонял из его тела ледяное дыхание смерти. Одежда на нём воспламенилась. От его фигуры к потолку поднялся пар тающей плоти. Ещё несколько шагов – и Поль растворится в этом мире, в щебете птиц, в запахе листьев, вклинится в строй беспечных облаков. Станет всем и ничем.

Он прошёл под обгоревшей балкой и рухнул в развалившийся в труху паркет.