Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 54)

Тот мрак, который сжимался вокруг него последнее время, не был игрой воображения. То чёрное предчувствие, то стискивающее, то отпускающее его душу не первый год оказалось не просто предчувствием. Прямо сейчас, перед его глазами и на его веку, в Москве начиналось то, что его братия ждала почти два тысячелетия – кошмар, предсказанный апостолом Иоанном. И может, не зря к нему домой заявился этот юродивый. Всё это казалось ему теперь частью великого непостижимого Плана.

Через полминуты, которую сидящие в карете Серафим и Поль провели в полнейшем молчании, отец Серафим медленно повернулся к князю:

– Грядёт конец мира сего, сын мой…

Он вдруг почувствовал прилив гордости за свой сан. Понял, что вот он наконец, пришёл настоящий шанс проверить веру его и доказать, что не зря он пять с лишком десятков лет топчет землю.

Серафим вытянул шею. Именно к этому его готовила вся его жизнь. Это была его битва, и избежать участия в ней он не имел права.

От мыслей этих им овладела безотчётная смелость. На глаза навернулись слёзы. Он сжал челюсти, чтобы не дать слезам хлынуть по щекам, и хлестнул что есть мочи лошадку. Та взвизгнула и нехотя вытянула повозку на дорогу.

В конце улицы ещё можно было разглядеть спины чёртовых колесниц. Охваченное пламенем здание виднелось впереди.

Батюшка свистнул с залихватским азартом и пустил телегу следом, не щадя лошадь.

Довольно быстро добрались до пожарища. Путь им преградила толпа зевак.

– А ну р-р-р-разойдись! Зашибу! – угрожал отец Серафим, прорезая удивлённую людскую массу.

У особняка творилась вакханалия. Выпачканные в саже господа в перепачканных фраках и дамы с обгоревшими подолами платьев выбегали из главных ворот и вопили на все голоса. Завидев чертей с баграми, которые к тому времени уже высадились из обозов, они вскрикивали и только что не бежали обратно в огонь.

Подоспевшие с вёдрами горожане стояли теперь в растерянности и разглядывали необычный пожарный отряд.

– Сейчас, Ваша светлость, мы им зададим перцу! – проорал страшным голосом отец Серафим, расхохотался и вдарил по мокрой спине лошади.

– Куда вы? – вскрикнул князь. – Остановитесь!

Перед ними стремительно выплывал обоз, полный чертей.

– Да святится имя твое! – басил батюшка, подстёгивая загнанную лошадь. – Да приидет ца-а-а-рствие твое! Во имя Сына, Отца и Святаго ду…

Лошадь вильнула влево. Пролётку занесло, и она врезалась правым краем в пожарный обоз. Раздался страшный треск. Черти выскочили из обоза, словно блохи.

Отца Серафима сорвало с козел, пронесло по воздуху и впечатало головой в бочку. Он рухнул под колёса, так и не выпустив поводья.

Князь вылетел с сиденья, зацепился за козлы и рухнул под ноги зашедшийся в агонии лошадки. Отхаркивая кровь из разбитой губы, он кое-как отполз в сторону. Чудом ни одно из мелькающих копыт не размозжило ему голову.

Лёжа в луже, князь ошалело наблюдал, как вокруг носились перепуганные люди.

Отца Серафима уже вытаскивали из-под обоза. Он орошал спасителей плевками и проклятиями. Голова его безвольно болталась в стороны, на месте сорванной тульи красовалась рваная рана, из которой на седые волосы сочилась чёрная кровь.

– Эко батюшка угобзился! – произнёс кто-то. Раздался всеобщий хохот.

Поль заметил, что к месту происшествия направляются два жандарма. Он поднялся на ноги и, минуя окружающих обоз пожарных, пробрался к забору. Князь закрыл лацканом пиджака лицо, прошёл вдоль забора и нырнул в сад, проталкиваясь через выбегающих людей.

– А ты куда, стой! – крикнул ему кто-то, но князь уже подбежал к горящей до небес стене.

Пламя валило прямо из главного входа. У входа толпилось множество перепачканных в саже людей. Идти туда было смерти подобно, поэтому князь повернул за угол, прошёл через мокрые кусты и вскоре оказался у боковой стены флигеля.

На створке окна поблёскивал лунный свет, оно было открыто.

Поль разбежался, оттолкнулся от земли перед самой стеной и повис пузом на карнизе. Он протолкнул себя руками внутрь и упал с хрустом на паркет. Некоторое время он корчился, пытаясь вернуть выбитое дыхание. Вдруг над ним раздался знакомый голос:

– Уж кого не ожидал встретить здесь при подобных обстоятельствах, так это вас, князь.

Князь увидел лаковые туфли Дюпре. Они блестели так же, как и в день их первой встречи.

– Вы всё ещё живы, – прохрипел князь, неуверенно силясь встать на ноги.

– Самому не верится. Но, бог мой, что произошло с вами? – спросил Дюпре, с неприязнью рассматривая грязное платье князя и рассечённую губу.

– Пустяки, главное, сейчас вам выбраться отсюда. Вас хотят убить.

– Вот уж новость, – сказал Дюпре. – Впрочем, ваше появление очень кстати. Я боюсь, одному мне будет очень сложно вытащить мой футляр.

Он подошёл к столу, поднял шляпную коробку и с явным усилием потащил к окну и водрузил на подоконник.

– Что там?

– О, это результат моих многолетних экспериментов! А славы и денег, поверьте, нам хватит на двоих. Только, прошу, помогите, у нас мало времени. – Он ткнул пальцем в дверь, из-под которой уже пробивался густой дым. – Сейчас я вылезу из окна, а вы подавайте коробку сверху.

Вдруг раздался выстрел, и дверь распахнулась. Чёрный дым прорвался в комнату. На пороге стояла графиня Елизавета в закопчённом кроваво-красном платье. В руках у неё дрожал револьвер.

– И вы здесь… – прошептала она. – Как не додумалась я, что вы заодно.

– Лизанька! – вскрикнул князь. Он хотел найти правильные слова, но всё, что приходило в голову, было глупым, мелочным и звучало бы как оправдание.

Она захлопнула дверь и подпёрла её спиной. В глазах её блестели слезинки.

– Неужели это вы? – произнёс Дюпре удивлённо. – Значит, мне не померещилось.

– Ах, только не говорите, что не узнали меня! Мерзавец.

– Но, ma chere… Сколько лет прошло! И к чему оружие?

– Вы запамятовали, как обошлись со мной?

Она нацелила на него дуло, и напряжённая рука её затряслась пуще прежнего.

Поль закрыл собой Дюпре и примиряюще выставил руки:

– Душенька, прошу вас, не делайте этого.

– Никакая я вам не душенька, – прошипела графиня, – уйдите, или пожалеете.

– Но я не позволю вам обречь себя на каторгу.

– Моя жизнь и так каторга. Даже хуже. Как и жизнь любой русской женщины. Царь-батюшка освободил крестьян, но не русскую женщину. Скажите, князь, кто освободит русскую женщину? Отойдите, или я пристрелю вас, как бешеную свинью.

Повисла пауза. Огонь похрустывал с аппетитом за дверью, как оголодавший зверь.

– Вы говорите так из растерзанных чувств-с. Опустите пистолет. Сделайте это ради меня, ради нас, – сказал князь и двинулся к ней навстречу.

– Ради вас? Мне кажется, ваша светлость, вы много на себя берёте.

– Да, вы не можете отрицать, что те чувства, что возникли между нами, не были лишь просты…

Раздался выстрел. Поль вскрикнул и повалился на пол, с удивлением разглядывая чёрную дырочку в сюртуке.

– Que le diable vous emporte![21] – вскрикнул испуганно Дюпре.

– Я предупреждала. И не вздумайте скулить, иначе мне придётся продырявить вас ещё раз. Вы отвратительное ничтожество и трус. Я хочу, чтобы вы знали, хочу, чтобы знали! Даже мой покойный муж, чёртов дряхлый старик, делал это лучше, чем вы!

Она властно и победоносно уставилась на Дюпре:

– А теперь пришла ваша очередь.

– Бог мой, зачем вы выстрелили, да ещё и в живот, он же непременно умрёт! Мсье, – обратился Дюпре к Полю, – оставайтесь на спине и непременно зажмите посильнее рану.

Князь повиновался. Голова его кружилась, но отчего-то хотелось смеяться.

– Мы все скоро умрём! – крикнула графиня. – А его судьба меня интересует меньше всего.

Лёжа на полу, князь видел, как дрожат икры иностранца, как елозят по паркету лакированные туфли.

– Что вам нужно? Берите, что хотите, – крикнул он.

– О, я возьму сполна! Начнём с того, что вы признаетесь в зверстве, которое позволили себе надо мной.