Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 56)
Точно так же находил он себя на ледяном полу подземелья, по которому водил его мертвец. Но теперь всё было наоборот. Поль знал, что никто не придёт, что несчастная партия его проиграна, но не чувствовал по этому поводу ни радости, ни сожаления. Ему просто хотелось, чтобы страдание его кончилось. Он выдохнул и приготовился умереть.
Но вдруг до ушей его будто бы что-то донеслось. Что-то далёкое и одновременно близкое. Что-то реальное и в то же время невозможное. Он приподнялся на локте и прислушался. Где-то неподалёку будто бы плакал младенец.
Он пополз на звук, разгребая перед собой горящую мебель, перебрался через дымящийся ковёр, который съёжился в гармошку от сотен убегающих ног, и наконец упёрся в полыхающую ширму. Плач явно раздавался из-за неё. Последним усилием воли он поднялся на ноги и отбросил ширму в сторону.
На полу в корзине кричал перепачканный в саже младенец.
Поль аккуратно поднял корзину и в неверии рассмотрел малыша. Тот вдруг перестал плакать и посмотрел на него серьёзно большими чёрными глазами. Почти так же, как смотрела на него его лошадь, когда её сразило молнией.
«Моя жизнь, заканчиваясь, должна, непременно должна дать рождение жизни новой, – понял он с необычайной ясностью, – это и есть тот закон, о котором говорила графиня».
Под носом у мальца было перепачкано сажей, отчего казалось, что у него аккуратные тонкие усики. Младенец внимательно рассматривал незнакомца и вдруг улыбнулся беззубой, несколько, но как показалось князю, щучьей улыбкой.
Победоносцев поднялся с залитой водой травы. В затылке пульсировала боль. Он попробовал вдохнуть, но разразился страшным утробным кашлем, от которого внутренности его едва не выпрыгивали наружу. Человеческие вопли и ржание ошалевших лошадей разрывались в его ушах, как артиллерийские снаряды. Кто-то схватил его под локоть. Обер-полицмейстер протёр обгоревшим рукавом слезящиеся глаза и увидел перепуганное лицо Зыбкина:
– Ваше превосходительство, вы в порядке? Бог мой, ваши усы…
Победоносцев обречённо нащупал под носом обугленную растительность, и сердце его упало. Неподалёку проплыли носилки, на которых лежала без чувств графиня в обгоревшем платье. Он вдруг всё вспомнил и схватил Зыбкина за грудки:
– Где, чёрт побери, Дюпре? Он только что был здесь!
Секретарь в незнании крутил головой. Обер-полицмейстер отпустил его и в бессилии зарычал. Гнев дал ему новые силы. Он вскочил и бросился за угол, следуя за чёрными пятнами крови, которые раненый иностранец оставил на траве.
Напротив фасада творилось форменное безумие. Вокруг шатались перепачканные в саже гости. Глаза их ошалело смотрели на огненный столб, который вихрем поднимался над зданием, разбрасывая вокруг себя лиловые искры. Всюду бегали люди. Дамы с обгоревшими причёсками и платьями лежали на земле без чувств. Вокруг них порхали перепуганные слуги. По дорожке перед домом шатался, свесив голову, граф Шереметев. Он был похож более всего на медведя, запертого в кольце лесного пожара. Подобно медведю, он вздевал конечности к небу и страшно выл, перекрывая своим басом все остальные звуки. Пожарные в облике чертей носились туда-сюда с вёдрами, факелами и баграми.
– Почему пожарные в таком виде? – спросил он Зыбкина.
– Так ведь их на спектакль выписывают чертей играть. Вот им и пришлось прямо оттуда ехать, в гриме.
Обер-полицмейстер сплюнул сажу на траву:
– Чёрт знает что! Дом горит, а они на спектакле!
Горожане черпали воду из фонтана вёдрами и, забежав на парадные ступеньки, выливали на беснующуюся шипящую стихию. Где вода тут же обращалась в пар, не успев причинить огню никакого вреда. Ошалелые птицы пролетали сквозь огненный столб и, опалившись, падали замертво.
Победоносцев заметил человека в изорванном фраке. Это был Дюпре. Дюпре склонился над обгоревшим юношей-лакеем и густо матерился по-французски. Победоносцев подбежал к нему. Бледное лицо иностранца было перепачкано сажей и кровью. Простреленная нога, вся мокрая от крови, была перевязана какими-то обмотками повыше бедра.
– Виктор Георгиевич, – сказал он, завидев обер-полицмейстера. – Сюда! Быстрее! Нужна помощь. Подержите.
Он приложил руку Победоносцева к неестественно вывернутой руке лакея, из которой торчала кость и брызгала фонтаном кровь. Дюпре не без труда оторвал рукав от фрака.
– Надавите, вот так.
Сустав хрустнул и встал на место. Кость исчезла в обрывках обожжённой плоти.
– Человеческий организм, – сказал Дюпре, перевязывая руку, – это сосуд, в котором заключена искра Бога. Стоит только этому сосуду треснуть, как искра тут же найдёт эту дырочку и выскользнет. Улетит обратно на небо. А без этой искорки тело – лишь мешок с костями. Приподнимите вот тут снизу. Ага.
Победоносцев просунул руку под пропитанный кровью парадный сюртук.
– Видите ли, многие видят наш организм как пусть и очень сложные, но всё-таки часы. Но вот незадача, сломанные часы всегда можно починить. Сколько бы лет они ни стояли. Заменить погнутую шестерёнку такой же новой – и готово. Но можно ли такое провернуть с человеком? Отнюдь. Взять хотя бы эту руку. С этим бедолагой всё должно быть хорошо. Но если вдруг будет иметь место заражение, рука начнёт гнить, не ровён час искорка вылетит и… Finita la commedia.
Где-то внутри здания что-то протяжно заскрипело, и через мгновение второй этаж рухнул вниз, подняв в небо очередной столп искр. Толпа вскрикнула.
– Но в какой части нашего тела обитает эта искорка? – продолжил Дюпре. – Считается, что в сердце, потому как именно с этим органом связываем мы наши душевные переживания. Но на поверку это оказывается не так. Очень скоро, поверьте мне, сердце можно будет пересаживать от человека к человеку, как теперь делается в иной цирюльне с зубами. Отбросим также экзотические места, вроде живота. Живот – это пристанище пищи и бактерий. Хоть его иногда и потягивает от страха или неги любовной. Тогда что остаётся?
Победоносцев не отвечал на вопросы Дюпре, которые тот, казалось, задавал сам себе, и лишь наблюдал за ловкими действиями иностранца.
Когда с рукой лакея было покончено, Дюпре достал тёмный пузырёк, выдернул пробку и поднёс лакею под нос. Тот вдохнул и через мгновение вскочил на ноги, и бросился прочь в приступе шока, подальше от горящего здания, которое уже начало показывать местами свой почерневший скелет.
Дюпре грустно смотрел на место, где только что был лакей.
– В вашей стране, господин Победоносцев, человеческая жизнь ценится удивительно дёшево. Поэтому я и прибыл сюда.
– Я вынужден арестовать вас, – сказал обер-полицмейстер.
В этот момент со стороны особняка раздался общий удивлённый возглас.
Победоносцев и Дюпре обернулись. На фоне объятого пламенем здания по оплавившимся ступеням спускалась чёрная дымящаяся фигура. На голове вместо волос блестело кровавое месиво, одежда чернела дырами, через которые проглядывала обуглившаяся плоть. Победоносцев, к ужасу своему, узнал в человеке князя Бобоедова. В руках князь держал свёрток, из которого доносился приглушённый младенческий плач.
– Савка! – взревел граф и побежал, спотыкаясь, падая и снова вставая, к князю. Толпа ахнула. Подбежавшие люди изъяли свёрток из рук князя.
– Живой! – крикнул красивый усатый пожарный. – Младенчик-то живой!
Над зданием раздалось ликование и остервенелый вой Шереметева.
Князь тут же рухнул на руки пожарных. Принесли носилки. Дымящееся тело его уложили на них и понесли прочь.
Победоносцев вскочил и подбежал к носилкам. Князь был обезображен огнём и уже бредил в предсмертной агонии. Но когда обер-полицмейстер поравнялся с носилками, князь вдруг открыл глаза без ресниц и схватил Победоносцева горячей липкой рукой за кисть:
– Papá, я не виноват, papá…
Князя закинули в подоспевшую извозчичью пролётку.
– В госпиталь его срочно! – скомандовал Победоносцев.
Пролётка тронулась и исчезла за поворотом.
Виктор Георгиевич огляделся. Дюпре уже и след простыл. Граф Шереметев с женой и дочерьми счастливо плакали и обнимали наследника. Тот удивлённо оглядывал мир блестящими чёрными глазками. Вокруг них вились люди и благодарили в голос Господа.
Вдруг центр здания с грохотом провалился внутрь. Толпа ухнула. Через мгновение раздался новый грохот, будто выстрел из пушки, и в небо выстрелили тысячи ослепительных искр. Потом ещё и ещё. Небо прорезали разноцветные всполохи, причудливо разлетаясь в чёрном московском небе.
– Эх, видать, «ферверки» в подвале вспыхнули, – сказал какой-то перепачканный в саже мужик, снимая шапку и с шальной улыбкой глядя на расписное небо.
Победоносцев с удивлением всмотрелся в цветные точки, линии и их пересечения.
Сознание вернулось к Полю. Он посмотрел на дьявольские физиономии пожарных. Те, держа в руках сияющие рогатые каски, смотрели ему вслед.
Сердце слабо пульсировало, выталкивая кровь из образовавшегося в теле отверстия. Жизнь вместе с паром, шедшим от плоти, покидала его.
Он увидел, как что-то просачивается через дырочку в животе. Он уже знал, что это его душа. Но душа уже не была похожа на ту чёрную пузырящуюся массу, которую он видел тогда в подвале трактира. Душа повисла над ним светящимся перевёрнутым колоколом. Сквозь неё князь видел просиявшее звёздами небо, в котором парили безучастные созвездия.