Михаил Жарчев – Электрический бал (страница 49)

Из дальней комнаты выплыл духовный хор и расположился в несколько линий. Старичок регент сверился с камертоном, шепнул нотку, и за спинами ничего не подозревающих гостей неожиданно, невпопад и как-то страшно грянул, задрожал медными басами хор: «Единородный Сыне и Слове Божий!»

Отец Серафим, покачиваясь, смотрел в окно, за которым ветки деревьев то и дело переплетались с кистями молний в причудливый узор. Зелье заглушило боль воспоминаний, но без ангелов и чертей на душе у него стало тоскливо. Более всего хотелось оказаться сейчас где-нибудь в трактире на Трубе, где никогда не бывает скучно и одиноко, где, однако, он в последний раз проиграл всё до портов. Нестерпимо хотелось перекинуться с кем-нибудь в картишки, побеседовать, пообсуждать законы Божьи. Батюшка поймал себя на мысли, что уже некоторое время вглядывается в окно в надежде увидеть идущего к нему Олежку. Отец Серафим тряхнул непокрытой головой, расхохотался пьяно себе в бороду и решил было налить себе ещё, чтобы сон лучше пошёл. Как вдруг краем глаза заметил на кладбище какое-то движение. Сверкнула молния, на мгновение ослепив священника. Отец Серафим вперился в мрачную картину за окном – почудилось! Он перекрестился и зашагал было от окна прочь, как суеверный ужас вновь заставил его обернуться. И тут уже он еле удержался, чтобы не издать вопль. Он мог поклясться, что видит, как тёмная фигура шатается между крестами и деревьями. Батюшка застыл на месте. Кто бы это ни был, можно было с уверенностью сказать, что это был не Олежка. Фигуру мотало из стороны в сторону, мокрая одежда облепила распухшее тело. Неужто тот утопленник, которого похоронили несколько дней тому назад, поднялся из могилы? Жгучий страх обвился вокруг его сердца.

Отец Серафим застыл на месте в полуприседе, чтобы ни одна половица под его ногой не скрипнула. Он слышал только собственное сердце, которое отстукивало в такт ходикам, звучавшим из опочивальни. Волосы в бороде его зашевелились.

Посмотри на него в тот миг его преданная паства, она, возможно, не узнала бы своего батюшку. Вместо статного, хоть и малорослого, сурового служителя церкви перед ними предстал бы застывший на полусогнутых тщедушный мужичок в исподнем, который изо всех сил напрягал большие уши, торчавшие из-под растрепанной причёски.

Но сколько ни стоял отец Серафим, сколько ни вглядывался в темноту, фигуры он больше не видел.

Он вопросительно скосил глаза на пустую бутылку из-под кагора.

В его жизни было много того, что ему причудилось под этим делом. И не всё из этого можно было списать на божественное откровение, как ни пытался он это объяснить архиерею. Виделось всякое. И крысы бегали по углам, и почившая дцать лет тому назад матушка стучалась в окно, скривив лицо в жутковатой посмертной улыбке. А уж черти и ангелы прописались на его плечах так плотно, что иногда не надо было и вовсе пить, чтобы они объявились.

Но сейчас, он поклясться мог, что пара глотков кагора никак не могла явиться причиною такому видению.

Почти на корточках он подкрался к окну.

Скакавшие по стеклу капли искажали мир снаружи, и отец Серафим не увидел за стеклом ничего, кроме сцепившихся в страшном танце веток да покачивающихся стволов.

Аккуратно, решив отчего-то не шуметь, отец Серафим задёрнул боязливо занавеску, развернулся и так и сел на подвернувшуюся кухонную табуретку.

Сон, который ещё недавно повисал на веках, теперь же совсем не шёл в голову.

Он поставил на пол пустую бутылку, затем подошёл к кривобокому серванту, нагнулся и открыл нижнюю дверцу. Пошарив рукой во тьме, он вынул припрятанный от попадьи именно для таких случаев сосуд. Он поднял его и рассмотрел.

Вспышка молнии пронзила занавески и подсветила жидкость внутри толстого стекла. Не в силах больше сомневаться, отец выдернул пробку. Благородные спиртовые пары ударили ему в нос.

От предвкушения он прикрыл глаза.

Затем запустил руку в карман и вытянул оттуда складной металлический стаканчик, который по осени приобрёл у одного умельца в рядах.

Привычным движением руки он тряхнул стакан. При этом кольца стакана разъехались и сомкнулись, образовав металлический конус.

Отец Серафим продул его от пыли и налил из бутылки полстаканчика того, что оказалось чистейшей, двойной прогонки, водкой, которую попадья не посмела выкинуть и лишь спрятала в комод, наивно полагая, что Серафим этого не заметит.

Аромат через ноздри проник ему в голову, закружил, завертел. Да так, что он, ещё даже и не выпив, начал забывать о проросшем в солнечном сплетении страхе.

Он выдохнул и опрокинул стаканчик. Пищевод приятно обожгло. Дыхание схватило. На глазах навернулись благодарные слёзы. Как и подобает православному человеку, отец Серафим не мог позволить себе двух вещей: закусывать первую и долго тянуть до второй. Поэтому он, едва выдохнув, снова наполнил стакан и выпил.

Некоторое время он недвижимо стоял, покачиваясь и переживая забытое наслаждение. Но новые звуки с кладбища вернули его в страшноватую реальность. Звуки эти было сложно описать. Это было что-то среднее между стенаниями и улюлюканьем. Будто кому-то подсыпали в штаны углей.

С удивительно трезвой для своего теперешнего состояния рассудительностью отец Серафим заключил, что источником, единственно возможным источником этого крика мог быть не кто иной, как сам дьявол.

Он цокнул языком и позволил себе ещё водки пальца на четыре. Ему вдруг подумалось, что пока паства спокойно спит, он – служитель Христа – продолжает нести свой смиренный пост, охраняя землю от Сатаны.

Серафим отхлебнул из кружки.

– А что может быть благороднее этого? – заговорил он вслух сам с собой. – Разве что государево дело. Да, непременно сложнее. Ведь у государя-самодержца приход – это цельная держава! А то и ещё вдобавок несколько держав помельче.

Гордо, страшно гордо стало отцу Серафиму за отчизну свою. Как всегда становилось после водки. В этом он даже и видел метафизическую связь напитка этого с судьбой России и более того, с божьим покровительством. Об этом он не раз вёл многочасовые богословские беседы с другими попами, когда служил в городе.

Теперь же обсудить это было не с кем. Он был один в маленьком сыром домике, а за окном в это время хлюпали мерные шаги.

Шаги были тяжёлыми и ровными. Казалось, что идущему нипочём был ливень и грязь. Что ему некуда торопиться. И этот кто-то, кто бы он ни был, шёл прямой дорогой по направлению к приходскому домику.

Колени отца Серафима прострелила слабость. Он опустился на табуретку, отставил бутылку и стал молиться. Молиться, чтобы дьявольская напасть обошла его дом стороной. Кто бы ни направлялся к нему с кладбища, здесь, в окружении резных окладов и укутавшись в вечный запах свечей и ладана, он должен быть в безопасности.

– Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя яко на небеси, и на земли, хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Что-то подсказывало, что эту битву с лукавым ему не выиграть в одиночку.

Но медленно вера вместе с остатками патриотизма начала покидать его. И пространство, страшное, неизвестное, тёмное пространство, начало снова сжиматься вокруг.

Шаги за окном приближались, и мерцающая тьмою неизвестность пробиралась в его душу, изгоняя оттуда христианские концепции и заселяя её древними языческими страхами и суевериями.

Страх чёрными струпьями пророс в груди отца Серафима.

Шаги затихли возле занавешенного окна. В оконной раме появилась громадная тень. Затем фигура отдалилась и чьи-то тяжёлые ноги пошли вдоль стены дома по направлению к двери.

– Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки, – шептал отец Серафим и крестился.

Из-за двери теперь раздавалось чьё-то звериное прерывистое дыхание.

Раздался колокольчик звонка. Отец Серафим вздрогнул. Затем стоящий за дверью дёрнул за шнурок ещё два раза.

«Вот оно, – подумал отец Серафим. – Пришло моё время».

Сам не понимая, что делает, он поднялся, прошёл на ватных ногах до двери и открыл щеколду.

Дверь распахнулась, и на пороге предстал он.

Каким бы страшным ни рисовали дьявола фантазирующие клирики в древних книгах, настоящий сатана оказался куда более устрашающим. Толстое, разбухшее тело его было перепачкано в глине, на искажённом пучеглазом лице висели слипшиеся пряди волос, на лбу выдавался один коротенький иссиня-чёрный рог, коротенькие ножки перестукивали в нетерпении. Чудовище сопело и фырчало, будто ему не терпелось разорвать тело Христово на тысячи частей.

– Изыди, лукавый… – прошептал отец Серафим и попятился.

Лукавый поднял руку, в которой была зажата внушительная пачка мокрых ассигнаций. Затем чудище молвило человечьим и чуть гнусавым голосом:

– Они ваши. Только умоляю, батюшка, свезите тотчас в город.

Хор, погуляв вначале, выровнялся и залил залу стройным мужским пением. От пения этого, безусловно, красивого, но и пугающего, как и всё русское, публика переглядывалась и подёргивала плечами.

Дотянув последнюю тревожную ноту, хор рассыпался в похрустывающую отражениями и перешёптываниями тишину и беззвучно удалился.

Граф стоял и умилялся некоторое время этим ушедшим безвозвратно звукам. По щекам его текли слёзы.