Михаил Воронцов – Петербургский врач 1 (страница 4)

Как все серьёзно. Судя по лестнице, по этой двери и табличке, Извеков был не просто врачом, а врачом очень успешным и богатым. Частная практика в шикарном доме на хорошей улице. Телефон в те годы роскошь, это я знал.

А я — его молодой секретарь Вадим. Пока без фамилии, без прошлого, с туманным будущим.

Вот так закинула судьба!

Я сделал выдох и приоткрыл дверь.

За ней было темновато. Пахло воском, кожей, одеколоном и чем-то медицинским — карболкой, что ли. Различались лишь смутные очертания мебели.

Ладно, подумал я. Будем разбираться.

От автора:

Периодически в конце глав я буду выкладывать рисунки, схемы, газетные заметки и прочее для иллюстрации романа и чтобы показать атмосферу Петербурга начала 20 века. Будут и подобные объявления, очень характерные для того времени)

Глава 2

Павел прошел впереди меня, зажег свет и скрылся в недрах квартиры.

А я замер, не решаясь двинуться дальше. Глаза привыкали к свету — мягкому, желтоватому, падавшему из-под матового колпака. Электрическая лампа неярко освещала пространство.

Справа темнело зеркало в тяжёлой раме. Вот я какой. Высокий, черноволосый, худощавый. Ну что ж, теперь надо привыкать к себе. Деваться некуда. От себя не убежишь… хотя, такое впечатление, именно это я только что и сделал.

Дальше в передней стоял шкаф из тёмного дерева, рядом — латунные крючья для одежды. Подставка для калош, другая — для тростей, а третья — для зонтов.

Вздохнув, я пошел вперед. Медленно и осторожно, как по минному полю. Коридор оказался недлинным.

Приёмная.

Судя по всему, здесь находится мое место работы.

Высокие потолки — как и положено в старых петербургских квартирах. Лепнина по периметру. Газовые рожки на стене. Сейчас не горели. Очевидно, освещение здесь двойное — и газовое, и электрическое.

Кожаный диван у стены. Два кресла — того же тёмно-коричневого цвета, солидные, тяжелые, мрачные. Человека субтильной комплекции проглотят целиком и не поморщатся.

Здесь, очевидно, ждали приема пациенты.

Пальма в кадке безуспешно пыталась оживить обстановку.

Окно. Высокое, широкое, затянутое тюлем и плотными портьерами. Сквозь ткань пробивался слабый осенний свет — день клонился к вечеру. Там, за стеклом, был Петербург.

На стене висели анатомические таблицы — нервная система, внутренние органы. Знакомые, хотя и устаревшие схемы.

Рядом с таблицами — дипломы в рамках, свидетельство о членства Извекова в каких-то уважаемых обществах и книжные полки с медицинскими журналами, преимущественно на немецком и французском. «Archiv für pathologische Anatomie». «La Semaine Médicale». Русские справочники. Газеты для ожидающих — «Новое время», что-то ещё. Сложены аккуратной стопкой на низком столике у дивана.

Еще один коридор. В нем две двери — большая, почти такая же, как с лестницы, за находится кабинет Извекова. И вторая, напротив нее, попроще — она должна вести в ту части часть квартиры, где находится операционная, перевязочная, комната персонала и прочее. Наверное, у Извекова две смежных квартиры. В одной он живет, а эта отдана полностью под медицину.

Ну а меня ждал стол. Он тоже находился здесь. Как без него! Стол секретаря — так токарный станок для токаря.

На нем — лампа. Электрическая, с зелёным абажуром, сейчас потушена. Где-то в глубине квартиры, за стеной, негромко раздавались шаги.

Я подошёл к столу ближе. Тёмное дерево, массивное, тяжёлое, зелёное сукно на поверхности. потёртое кое-где от того, что за этим столом часами сидели, писали, перекладывали бумаги.

На столе — телефон. Чёрный, эбонитовый, с отдельной трубкой на рычаге. Сбоку — индукционная рукоятка для вызова станции. Им нужно будет пользоваться. Как? Просить барышню на станции соединить? Да уж. А телеграмм на телефоне установлен, нет? Хахаха. Ну хотя бы смски можно отправить?

Письменный прибор. Чернильница — стеклянная, с латунной крышкой. Перья. Несколько, разной толщины. Сбоку — печатная машинка Underwood.

Стопка бумаг. Визитница. Маленький пузатый металлический сейф.

Кресло деревянное, с кожаной спинкой. Не роскошное — Извеков явно не баловал тех, кто работает на него, но все-таки добротное, удобное.

Календарь! Отрывной, почти такой, к которому привык. Четвертое сентября 1904 года. Вот куда меня забросило. «Я календарь переверну, и снова четвертое сентября».

Я сел и уставился перед собой.

Что мне теперь делать?

Наверное, подвести промежуточный итог. Я — секретарь частного врача. И чем же секретарь занимается? Думай, Вадим, напрягай мозги. Они у тебя молодые… можно так сказать!

Мозги намекнули, что секретарь должен вести записи. Расписание приёмов, всевозможные учеты, корреспонденции. Отвечать на телефонные звонки. Но как все-таки эта штука под названием «телефон» работает⁈ На моем смартфоне индукционной рукоятки не было. Точно помню! И никакую барышню на станции я не просил ни о чем. Даже интернет еще у меня присутствовал… мобильный и от вай-фая… тут его наверняка нет. Или есть? Барышня, соедините меня с моим аккаунтом «Вконтакте», пожалуйста! Очень смешно. Обхохочешься, черт побери.

Так, а это у нас что? Толстый журнал с темно-синей обложкой. На нем тиснение — «Книга приема». Открываю на закладке…

Последняя исписанная страница — сегодняшнее число, 4-е сентября

'Г. статский советник Н. Н. Петров — 10 ч. утра.

Первичный приём. Осмотр.

Г-жа Елизавета Ивановна Самойлова., супруга купца — 11 ч.

Повторный приём.

Ротмистр Ольшевский П. Н. — 5 ч. вечера

Г-жа Шевцова Е. Н. — 6 ч. вечера'

Почерк — каллиграфический. С «ятями», «ерами», и всем остальным.

А у меня почерк, скажем так… медицинский. Понятный только посвященным. И без «ятей» и прочих радостей дореволюционной орфографии. Где они и когда, так их и растак, должны ставиться⁈

Я взял со стола перьевую ручку — какая она тяжелая, однако! — макнул перо в чернильницу, и на лежащем на столе листе бумаги написал: «Первичный приѣм. Осмотр.»

Ничего себе! Рука двигалась легко, без остановок, без колебаний. «Ять» встал на место сам собой. Нажим был точным, линии — чистыми, без клякс. Я писал быстро, уверенно, почти не глядя на кончик пера, и почерком, один в один совпадающим с тем, которым была исписана «Книга приема» и остальные журналы. Память в моей голове сохранила это умение. Отлично! Одна проблема снята. Можно немного выдохнуть.

В следующие пятнадцать минут я лихорадочно разбирался с другими журналами. Их было несколько. «Касса» — в нем были записи об оплате, много записей, «вызовы» — а этот оказался почти пустым, похоже, не любил Извеков ездить куда-то и мог себе это позволить. В своем кармане я нашел ключи от сейфа, но открывать его пока не стал. В обязанности секретаря входит брать деньги за прием и складывать в сейф — но заглядывать туда я пока не буду. Еще одна книга — там были пометки «для себя», в том числе и следующего содержания — «Штабсъ-капитанъ Н. — полный идіотъ».

А что, важная информация. Буду знать, как вести себя, если явится. Идиоты среди пациентов встречаются, и нередко.

…Телефон зазвонил резко и требовательно. Звук глухой, металлический, дребезжащий. Я взял паузу на полсекунды, вздохнул, как перед прыжком в воду, и поднял тяжёлую трубку.

— Приёмная доктора Извекова, — произнёс я.

На том конце провода была женщина, судя по голосу — немолодая, говорившая вежливо, но отчего-то тревожно.

— Будьте добры… — сказала она. — Я записана к Алексею Сергеевичу на пятницу, на одиннадцать часов. Фамилия — Орлова. К сожалению, я вынуждена отказаться от приёма, мне нужно срочно уехать.

— Запись снимаю, — сказал я в трубку. — Благодарю за предупреждение.

— Спасибо вам, — с облегчением ответила женщина. — Передайте, пожалуйста, доктору мои извинения.

— Ничего страшного, конечно.

Я аккуратно положил трубку на рычаг, дождался короткого щелчка и только после этого взял ручку. Нашел в журнале запись, перечеркнул ее, рядом сделал пометку:

«Отмѣна. Сообщено по телефону.»

Тут дверь кабинета Извекова клацнула, послышались шаги, и в коридоре появился он сам, заполнив своей тушей весь проход. Сюртук расстегнут, необъятное пузо распирает жилет.

Извеков молча смотрел на меня несколько секунд.

— Если ты ещё раз упадёшь в обморок, — произнёс он наконец, — я тебя выгоню.

Говорил он с какой-то ленивой брезгливостью.

— Мне больные секретари без пользы. Я взял тебя только потому, что мне был нужен тот, кто хорошо владеет языками и у кого приличный почерк. — Он скривился. — Но таких в Петербурге — тьма. Можешь не сомневаться.

Я молчал. Сказать было нечего.