Михаил Воронцов – Петербургский врач 1 (страница 5)

— Да, я знаю, что медицина тебе не нравится, — продолжал Извеков, прислоняясь плечом к дверному косяку. — Но терпи пока. Я обещал твоим покойным родителям устроить тебя на какое-нибудь сытое место. В таможню или в казначейство. Будешь там, как сыр в масле кататься. Деньги сами к рукам начнут прилипать, чего еще нужно человеку для счастья. Ну и сделаю! Устрою! Но попозже.

Он помолчал, разглядывая меня.

— Сейчас ты мне пригодишься здесь. Но если будешь падать в обмороки, повторяю, отправишься отсюда. И я не знаю, куда ты подашься потом. Ты в этом городе никому не нужен. Таких как ты, повторю — тысячи и тысячи.

Извеков оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд. Половицы жалобно скрипнули под его весом.

— Мне плевать, отчего ты теряешь сознание. Мало ешь, плохо спишь или что-то ещё. Зарплату не повышу. Она такая, как у всех. Тебе хватит.

Он склонил голову набок.

— Я гляжу, ты вообще не хочешь работать? — грозно спросил Извеков, явно желая услышать мой ответ.

— Хочу, — сказал я. Голос прозвучал хрипло, и я откашлялся. — Хочу, Алексей Сергеевич. Я не знаю, отчего потерял сознание. Такого раньше не случалось.

— Смотри у меня!

Эту фразу он произнес с удовольствием, наслаждаясь властью.

— Больной секретарь — пятно на моей репутации. А оно мне не нужно. Если будут рассказывать, что Извеков не может вылечить от нервов собственного секретаря — то кого он вообще может вылечить⁈

Он развернулся к двери, но на пороге остановился.

— Сейчас придёт военный. Возьмёшь с него после приёма десять рублей, как обычно. За лекарства ещё, я скажу тебе, сколько. Понятно?

— Всё понятно.

— Гляжу, ты уже ожил. — Извеков окинул меня взглядом. — Не бледненький. Ну, смотри у меня.

Дверь кабинета закрылась за ним с глухим стуком.

Начальник у меня еще тот, подумал я. На конкурсе придурков занял бы достойное место. Но сейчас что ссориться мне с ним совсем не с руки. Поэтому придется кивать и поддакивать, дальше — разберемся. А пока надо изучать все, что находится на моем столе и в его ящиках. Если выяснится, что я не понимаю, что тут для чего — будет плохо.

Подумав, все-таки залез в сейф. Там лежали деньги, как раз столько, сколько должны были принести сегодняшние посетители.

Через несколько минут ушел домой Павел. Вышел из двери, расположенной напротив кабинета Извекова, спросил, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо. Он кивнул, коротко попрощался и ушел. Я почувствовал себя совсем грустно — последний нормальный человек покинул эту квартиру.

А через несколько минут раздался звонок в дверь. Похоже, явился тот самый посетитель, о котором говорил Извеков. Как раз ко времени. В журнале он был записан как «Ольшевский П. Н.»

Я прошел в коридор и открыл…

На пороге стоял, немного согнувшись, мужчина в военной форме. Лет сорока, с коротко стриженными седеющими усами и лицом, которое могло бы показаться приятным, если б не слегка сумасшедший блеск в глазах. Он улыбался, но кривился от боли. В руке держал мокрый зонт.

— Ротмистр Ольшевский, Пётр Николаевич! — отрапортовал он. — Записан сегодня к Алексею Сергеевичу!

— Прошу вас, — я посторонился, пропуская его в прихожую.

Ольшевский шагнул через порог и тут же принялся энергично стаскивать галоши, продолжая говорить — видимо, молчание давалось ему с трудом:

— У меня невралгия! — Он поставил галоши на деревянную подставку и скривился от резкого движения. — Я с этой дрянью не первый раз сталкиваюсь! А во второй!

Ротмистр снял фуражку, пригладил волосы и повесил ее на крючок.

— В первый раз прошла сама собою! Испугалась меня, хахаха! — Он снова поморщился, на мгновение прикрыв глаза. — А во второй — не желает! Осмелела, сволочь! Третью неделю мучаюсь!

— Алексей Сергеевич вас примет, — сказал я.

— А наши военные врачи! — Ольшевский двинулся за мной по коридору, слегка сутулясь. — Им бы только отрезать что-нибудь! Палец болит — отрезать! Нога болит — отрезать! А у меня сейчас даже в голову отдает! И ее отрезать? Нет уж, благодарю покорно! Головой я много чего делаю — ем, говорю, дышу. Так что я к ним не пойду! Только если генерал прикажет!

Я открыл дверь в кабинет Извекова. Алексей Сергеевич восседал за письменным столом (мой стол был довольно крупный, а этот — втрое больше, под стать своему владельцу). При появлении пациента он умильно заулыбался, встал, пожал руку вошедшему.

— Прошу садиться.

А с пациентами он куда вежливей, чем с теми, кто у него работает, подумал я, закрыв дверь. Но, с другой стороны, чего ты хотел.

Кабинет Извекова был роскошен. Сильно рассматривать его я не стал, но дорогущую мебель никак нельзя не заметить.

А когда я вышел и закрыл за собой дверь, оказалось, что она, с виду такая мощная, неплохо пропускает звук, и совладать с искушением послушать, как будет проходить разговор, я не смог. Крайне любопытно узнать о здешних методах лечения, и я тихонько стал у двери, прижавшись к ней ухом, каждую секунду рискуя быть разоблаченным.

— Невралгия, батенька! — гремел ротмистровый голос из кабинета. — Замучила, спасу нет! Я знаю это хитрое медицинское слово, тысяча чертей! Стреляет так, что хоть на стенку лезь! Я бы, конечно, залез, но по опыту знаю, что не поможет!

— Присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь, — донёсся голос Алексея Сергеевича.

— Так где именно болит, Пётр Николаевич? — продолжал Извеков тем же бархатным голосом. — Покажите-ка.

— Да вот здесь, доктор! От ребер, прямо во все стороны! Особенно в руку!

— Понимаю, понимаю. А скажите, боль какого характера? Стреляющая, жгучая? Или, может быть, приступами находит?

— Стреляет, доктор! Именно что стреляет! Как из винтовки! А потом жжёт, словно кипятком плеснули!

— Приступами?

— Приступами, приступами! То отпустит на час-другой, а то как схватит — света белого не вижу!

— А при движении усиливается? — спросил он. — Когда руку поднимаете, голову поворачиваете?

— Ещё как усиливается, батенька!

— А скажите, Пётр Николаевич, не было ли у вас простуды перед тем? Или, может быть, переохлаждения? Травмы какой-нибудь?

— Простуда была! — оживился ротмистр. — В августе ещё! Мы с полком на манёврах стояли под Гатчиной, а там дожди — три дня кряду. Промок до костей, неделю потом кашлял. А после того и заболело.

— Вот видите. А как сейчас себя чувствуете в целом? Утомляетесь сильно?

— Да как вам сказать, доктор… — ротмистр замялся. — Раньше мог сутки в седле, а теперь, ничего не делая, к вечеру разбитый!

— Понимаю, понимаю, — закивал Извеков сочувственно. — Боль изматывает, это известно. Ну-с, голубчик, давайте-ка осмотрим вас. Снимайте мундир, снимайте рубашку.

Послышался шорох ткани.

— Та-ак… — протянул он. — Сейчас я буду нажимать в разных местах, а вы говорите, где больно.

— Ай! — вскрикнул ротмистр почти сразу. — Вот тут, вот тут особенно!

— Здесь?

— Да-а! Ох, батенька, полегче!

— А тут?

— Тоже! Чёрт побери!

Извеков что-то пробормотал себе под нос.

— Наклонитесь вперёд… так, хорошо. Теперь голову поверните направо… налево… Поднимите руку… выше… ещё… Больно?

— Терпимо… Нет, стойте, вот сейчас больно!

— Хорошо. Опустите. Сделайте шаг вперёд… ещё один… Развернитесь.

Осмотр продолжался несколько минут. Я слышал, как Извеков командует — коротко, деловито, — и как ротмистр кряхтит и охает.

— Одевайтесь, — сказал наконец Алексей Сергеевич. — Картина ясная.

Сам он, судя по скрипу половиц, направился к столу.

— Что скажете, доктор? — спросил ротмистр с тревогой. — Это лечится?