Михаил Воронцов – Петербургский врач 1 (страница 6)

— Лечится, лечится, голубчик, не волнуйтесь. У вас действительно невралгия — межрёберная, с иррадиацией в руку. Дело серьёзное, но поправимое.

— Так вот, Пётр Николаевич, — продолжал Извеков. — Первое — камфарное масло для растираний. Второе — сухое тепло. Мешочек с нагретой солью или песком прикладывать к шее и плечу. Это облегчит боль.

— Понял, — пробормотал ротмистр.

— А теперь, голубчик, слушайте внимательно. У вас есть выбор. Можно взять натриевый салицилат — обыкновенное аптечное средство. Стоит копейки, всё лечение обойдётся в два рубля, а то и дешевле.

— Ну так это же прекрасно!

— Погодите, погодите. Салицилат — средство дешёвое, но болеть с ним будете долго. И для желудка вредно — резь, изжога, у некоторых до язвы доходит. Жуть!

— А что же делать? — голос ротмистра упал.

— Есть другой путь, — Извеков сделал многозначительную паузу. — Моё лекарство.

— Ваше?

— Моё собственное, голубчик. — В голосе Извекова появились торжественные нотки. — «Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Собственная разработка. В аптеках такого не делают — просто не могут, потому что у аптекарей нет ни нужных знаний, ни нужных ингредиентов.

Я почувствовал, как брови мои сами собой ползут вверх. Как, как название «эликсира»?

— Все составные части я выписываю из-за границы, — продолжал Извеков вдохновенно. — Из Германии, из Италии, из Франции. Только лучшее, только проверенное. Ночей не сплю, составляю пропорции — как древний алхимик!

Я едва удержался, чтобы не хмыкнуть.

— И сколько же оно стоит, ваше средство? — спросил ротмистр с опаской.

— Курс лечения — пятнадцать рублей.

— Пятнадцать⁈

— Голубчик, — Извеков понизил голос до доверительного полушёпота, — вы же понимаете — заграничные ингредиенты, сложнейшее приготовление… с помощью микроскопа. Зато для желудка щадяще, действует в разы сильнее салицилата, и поправитесь гораздо быстрее.

Повисла пауза. Ротмистр, по-видимому, размышлял.

— Конечно, быстро у вас не пройдёт — невралгия сильная, — добавил Извеков примирительно. — Но потихоньку отпустит. День за днём — и забудете, как болело. И желудок цел будет.

— Ну что же… — ротмистр решился. — Давайте ваше лекарство, доктор! Мне бы скорее поправиться — служба не ждёт! Да и желудок у меня один, не два и не три!

— Вот и правильно! — в голосе Извекова зазвучало неприкрытое удовлетворение. — В вас сразу виден современный здравомыслящий человек, который заботится о своём здоровье!

«Эликсир Седативус Нерворум доктора Извекова». Что это за снадобье? Какие такие заграничные ингредиенты? Какая Германия, какая Франция? Какой еще микроскоп⁈ Я, конечно, в лекарствах этого времени не силен, но общие принципы понимаю.

Пятнадцать рублей за курс. При том, что натриевый салицилат — средство проверенное, действенное. На желудок действительно действует плохо, поэтому стоит запивать молоком или принимать с пищей.

А Извеков алхимик, значит. Философский камень выдумывает… и продает, причем задорого. Как и все мошенники.

И тут дверь кабинета Извекова начала открываться.

А я стою прямо перед ней.

Глава 3

Я едва успел отпрянуть от замочной скважины и метнуться к себе. Ноги сами понесли, бесшумно, на носках. Сердце колотилось, я замер, прислушиваясь.

Тяжёлые шаги Извекова протопали по коридору. Я услышал, как он зашел в дверь напротив своего кабинета. Минуту спустя шаги вернулись.

Я выждал ещё немного и снова выскользнул в коридор.

— Вот это самое средство, — донёсся из-за двери самодовольный голос Извекова. — Превосходно помогает при невралгических болях.

Должно быть, ротмистр потянулся к кошельку, потому что Извеков сказал:

— С этим к секретарю.

Тут же в приемной затрещал электрический звонок, резкий и требовательный. Извеков вызывает к себе. Я тихонько отошел назад, потом вернулся. Стукнул два раза в дверь, вздохнул и спросил:

— Да, доктор?

В ответ послышалось суровое «войдите».

Я приоткрыл дверь.

— Иди сюда, — бросил тот, не поднимая головы.

Я подошёл к столу. Извеков, одевший белый халат и ставший похожим на сытого полярного медведя, что-то царапал на листке бумаги, склонившись над ним всей своей громадной тушей. Перо скрипело по бумаге.

Пока он писал, я украдкой получше оглядел кабинет. Мебель дорогая, тёмного дерева, явно на заказ. На стенах висели анатомические таблицы — нервная система, внутренние органы — похожие на те, что я видел в приёмной. В углах стояли две пальмы в массивных кадках, явно не понимая, что они здесь делают. Книжный шкаф ломился от медицинских томов, а рядом, за стеклянной дверцей, мрачно красовались хирургические инструменты. Напоказ выставлены, понял я. Чтобы пациенты видели и проникались.

Электрические лампы заливали кабинет ровным светом, а газовые рожки на стенах были потушены. Плотные шторы не пропускали ни лучика с улицы.

На столе перед Извековым стоял небольшой пузырёк из полупрозрачного янтарного стекла. Крупная этикетка. Тот самый чудодейственный эликсир, надо полагать.

— Держи. — Извеков сунул мне листок.

Я прочёл: «Приём — 10 рублей, лекарство — 15 рублей».

— А как принимать эликсир? — спросил ротмистр.

— Чайную ложку растворяете в стакане воды, — ответил Извеков с важным видом. — После еды. Можете запивать водой, тёплым чаем, а лучше молоком. Пить надо побольше. Камфару купите в любой аптеке, без рецепта.

— Понял, — грустно кивнул Ольшевский.

Я забрал бумажку и вернулся к себе.

Через минуту ротмистр появился в приемной. Он уже успел попрощаться с Извековым — я слышал, как благодарил того «от всей души», и теперь протягивал мне деньги.

— Двадцать пять рублей, — произнес он, слегка скривившись, причем уже не от невралгии, а от расставания с деньгами. Двигался он уже более уверенно — огромная сумма за лечение подействовала как анестезия.

Я взял купюры, взглядом быстро пересчитал их (в открытую, как я понимаю, нельзя, дурной тон), и положил в сейф. Затем открыл кассовую книгу, обмакнул перо в чернильницу и сделал запись. Число, имя пациента, сумма.

Вроде всё правильно сделал, подумал я. Расписок здесь, судя по всему, не дают — во всяком случае, я не нашёл в сейфе ни одной.

Потом я вышел из-за стола и проводил ротмистра до передней. Подождал, пока он наденет шинель, застегнётся, возьмёт фуражку. Открыл дверь.

— Всего доброго.

— И вам, — ответил Ольшевский.

Дверь закрылась за ним. Я остался стоять в полутёмной передней, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестнице.

Время на часах приближалось к концу рабочего дня.

В подтверждении моих слов в приемной появился Извеков. Уже без халата. Обратно превратился из белого медведя в кабана, ходящего на задних копытах.

— Еще один пациент, — мрачно сказал Извеков, — и можешь идти. Пожалуйста, высыпайся, или чего тебе не хватает для здоровья. Поговори об этом с Костровым, завтра он тоже придет ненадолго. Пусть посоветует чего-нибудь.

— Давай деньги, — затем добавил он.

Я залез в сейф и вытащил все купюры. Извеков взял их, не спеша, как жадный торговец на рынке, пересчитал и оставил в руке, не убирая в кошелек.

Массивные напольные часы в углу приёмной пробили семь, когда Алексей Сергеевич наконец отпустил последнего пациента — пожилую даму с мигренями, которой он важным голосом назначил бромид калия в виде микстуры с валерианой. Бромид — вечером, валерьянку — днем. Побочкой от этого лечения будет жуткая сонливость и плохо соображающая голова, но в те времена, насколько я помню, других вариантов особо не существовало. Хорошо хоть никакого безумного эликсира он ей не выписал, не содрал с женщины лишних денег.

Хотя, может, сделает это на следующем приеме. Скажет что-то вроде «ну раз обычные средства не помогают…». Дама, как я понял, весьма впечатлительная, на таких авторитет врача и плацебо действуют особенно хорошо, поэтому цирк с алхимическим препаратом может и сработать.

Во время приема произошло одно опасное событие. Бромид калия в аптеке продается только по рецепту… и писать его пришлось мне. Извеков вызвал меня в кабинет, отдал уже подписанный бланк с печатью и бумажку с названием лекарства и способом применения, а вот заполнять его, как выяснилось, моя работа. Извеков или такой ленивый, или с латынью совсем не дружит. Наверное, я ему нужен еще и для этого.

Сердце у меня забилось, но в столе до этого обнаружилось несколько готовых рецептов-памяток, и по аналогии я справился. Латынь я изучал в университете, и от стресса забытые навыки пробудились. Хотя, может, еще и помогли знания, которые оказались в моем теле, вроде умения писать на дореволюционном наречии. Извеков, провожая пациентку, взглянул на то, что я написал, и, судя по не изменившейся физиономии, остался доволен.