Михаил Воронцов – Петербургский врач 1 (страница 8)
Срок действия паспорта
Примечание
Подписи и удостоверение
Выдано
С.-Петербургским полицейским управлением
(участок № 34)
Подпись, печать.
Я перечитал паспорт ещё раз, потом ещё. Странное чувство — держать в руках документ, удостоверяющий твою личность, и понимать, что эта личность не имеет к тебе никакого отношения. Или теперь имеет? Ведь это моё лицо отражается в тёмном оконном стекле. Мои руки держат этот паспорт. Моё сердце бьётся в этой груди.
Вадим Дмитриев. Двадцать пять лет. Секретарь частного врача.
В портмоне помимо паспорта обнаружились деньги. Рубль и тридцать семь копеек. Негусто. Впрочем, я понятия не имел, много это или мало по здешним меркам. На что хватит рубля? На обед в трактире? На извозчика? На неделю жизни?
В другом кармане, боковом, нащупался ключ — простой, железный, с затейливой бородкой. Очевидно, от квартиры на Суворовском.
Я опустился на стул и какое-то время просто сидел, глядя на разложенные передо мной предметы: портмоне, паспорт, ключ. Вот она, моя новая жизнь.
За окном темнело. Я поднялся и зажёг ещё одну лампу, потом принялся снова методично обследовать рабочее место. В секретарском столе было три выдвижных ящика справа, два слева, и ещё один, длинный и плоский, под столешницей.
В верхнем правом ящике — дополнительные письменные принадлежности: перья, чернильница, промокательная бумага, линейка. Во втором — чистые бланки, бумага, конверты, сургуч для печатей. В третьем…
Я вытащил плотный картонный прямоугольник и поднёс к свету.
Аттестат зрелости. Выдан такого-то числа такого-то года гимназией… Дмитриеву Вадиму Александровичу семь лет назад. Значит, окончил гимназию в восемнадцать.
Оценки… Я пробежал глазами столбец. Латынь — отлично. Греческий — отлично. Математика — отлично. Словесность — отлично. История — отлично. Закон Божий — отлично. Все отлично!
И почему с таким аттестатом пришлось стать секретарём у этого толстого хама?
Впрочем, это уже не имело большого значения.
Я положил аттестат в портмоне и повернулся к книжным полкам, тянувшимся вдоль стены приёмной. Журналы. Медицинские журналы — целые стопки, аккуратно разложенные по годам и изданиям. Немецкие, английские, французские…
Они как раз то, что нужно. Помогут понять, где я оказался. Не в географическом смысле, а в научном. Что здесь знают? Чего не знают? Насколько далеко медицина от того, что мне известно?
Я снял с полки первый попавшийся журнал — Zeitschrift für Nervenheilkunde, номер за прошлый месяц, и раскрыл наугад.
«О терапевтическом применении электрических токов различной частоты при нервных и истерических расстройствах».
Статья была обстоятельной, с подробными описаниями методик и схемами размещения электродов. Автор — профессор какого-то немецкого университета — с энтузиазмом описывал лечение истерии, неврастении, меланхолии и «нервной слабости у образованных лиц» при помощи гальванического и фарадического тока. Отмечалось улучшение сна, уменьшение тревоги, «прояснение мыслей».
Я хмыкнул. Смесь ранней физиотерапии и плацебо. Часть эффектов, несомненно, реальна — электрическая стимуляция действительно влияет на нервную систему. Но большая часть — чистое внушение. Впрочем, для своего времени — не худший подход. По крайней мере, не калечит пациентов.
Следующая статья была из The Lancet — британского журнала. «О целесообразности кровопусканий при острых воспалительных процессах».
Я читал, и брови мои поднимались всё выше. Автор — судя по подписи, практикующий лондонский врач — осторожно, с множеством оговорок, но всё же защищал умеренное кровопускание при пневмонии, плевритах и «переполнении сосудов». Признавал, что метод должен применяться реже, чем в прежние времена, но «совсем отвергать его преждевременно».
Нелепо. Нелепо и вредно. В двадцать первом веке любой студент-первокурсник знает, что кровопускание при воспалительных процессах не только бесполезно, но и опасно — ослабляет и без того истощённый болезнью организм. Но здесь, в тысяча девятьсот четвёртом, этот бред ещё печатают в уважаемых журналах.
Я отложил The Lancet и взял Archiv für Psychiatrie. «О пользе изоляции и строгого молчания при лечении душевных болезней».
Чем дальше я читал, тем тяжелее становилось на душе. Пациентов держали в полной тишине, без всякого человеческого общения, иногда — в затемнённых комнатах. Считалось, что так ум «отдыхает» и восстанавливается.
Фактически — психологическая пытка. То, что здесь называли лечением, в моё время квалифицировалось бы как издевательство над пациентом. Изоляция не лечит — она разрушает. Человеческий мозг не предназначен для одиночества; без социальных контактов он начинает пожирать сам себя.
Впрочем, откуда им знать? Нейробиология ещё не родилась. Психиатрия делает первые неуклюжие шаги, спотыкаясь о собственное невежество.
Я взял следующий журнал — Nordisk Medicinsk Arkiv, скандинавское издание. «О пользе солнечного света как лечебного фактора».
Это было неожиданно. Автор описывал лечение рахита, кожных болезней и общего истощения при помощи солнечных ванн. Объяснения были, разумеется, совершенно фантастическими — какие-то «живительные эманации» и «укрепление жизненной силы» — но сам вывод…
Витамин D. Они не знают о нём и не могут знать, но интуитивно нащупали правильный путь. Солнечный свет действительно помогает при рахите — потому что стимулирует синтез витамина в коже. Удивительно, как иногда эмпирический опыт опережает научное понимание.
Последний журнал, который я открыл в тот вечер, был Berliner Klinische Wochenschrift. Статья называлась «О целебном действии радиоактивных вод».
По спине побежали мурашки.
Радиевые ванны. Питьё воды, «обогащённой радиевыми элементами». Автор с восторгом описывал улучшение тонуса, омоложение, «оживление тканей». Рекомендовал курсы лечения при самых разных заболеваниях — от подагры до импотенции.
Ужас. Просто ужас.
Радиоактивность открыта совсем недавно, супруги Кюри получили Нобелевскую премию буквально в прошлом году. Опасность облучения ещё не осознана. Мария Кюри сама умрёт от апластической анемии, вызванной годами работы с радием, но это случится много позже…
А пока — радиевые ванны. Радиевая вода. Радиевые компрессы. И восторженные статьи в уважаемых медицинских журналах.
Я закрыл журнал и откинулся на спинку стула.
За окном газовые и электрические дуговые фонари скоро начнут бросать отсветы на мокрую мостовую. Где-то вдалеке прогрохотала конка — трамвай, который везли лошади.
Я сидел в полутёмной приёмной частного врача в Санкт-Петербурге тысяча девятьсот четвёртого года и думал.
Если уж попал сюда, то надо жить дальше. Без лишних переживаний и без нытья. Что меня ждет, неизвестно, но жизнь и молодость вернулись. Как это случилось — вопрос не ко мне. Я в таких вещах не разбираюсь. О судьбе настоящего Вадима Дмитриева думать тяжело и, наверное, бессмысленно. Но для меня не так уж и плохо все, если задуматься. Начальник, конечно, еще тот, но в моих силах сделать так, чтоб это было не навсегда.
Здесь есть, чем заниматься. Поле для деятельности огромно.
Я знал то, чего не знали сейчас люди. Антибиотики. Асептика и антисептика в их современном понимании. Нейрохирургия. Микробиология. Генетика. Иммунология. Фармакология. Диагностические методы, о которых здесь даже не мечтали.
Я мог бы спасти тысячи жизней. Десятки тысяч. Мог бы предотвратить эпидемии. Мог бы избавить людей от болезней, которые здесь считаются неизлечимыми.
Но как?
Как объяснить им то, что они не готовы понять? Как доказать то, что невозможно доказать имеющимися средствами? Как убедить их отказаться от кровопусканий и радиевых ванн, если у меня нет ни степени, ни звания, ни даже формального медицинского образования?
Вадим Дмитриев, секретарь. Вот кто я теперь. Мещанин с гимназическим аттестатом и рублём в кармане.
В медицину так просто не пустят. Нужен университетский диплом, то есть годы учёбы…
Но у меня нет столько времени. Люди умирают каждый день — от болезней, которые я знаю, как лечить. От инфекций, которые можно предотвратить. От врачебных ошибок, которые очевидны любому, кто владеет современными знаниями.
Но без диплома меня никто не станет слушать. Без диплома я — никто.
Существует, правда, такая штука, как экстернат. Можно ли тут сдать экзамены экстерном? Ускорить процесс? Получить возможность практиковать и публиковаться, не тратя пять или шесть лет на университет?
Я не знаю. Не знаю, как устроена здешняя система образования, какие существуют правила и исключения. Не знаю даже, какие документы нужны для поступления в университет. И я почти не знаю, как лечат в Петербурге в начале 20 века.
Слишком много неизвестных в этом уравнении.