Михаил Воронцов – Петербургский врач 1 (страница 9)

Поэтому мне нужна информация. Много информации. О системе медицинского образования, о нынешней медицинской практике, о том, как устроено здешнее врачебное сообщество. И получить эту информацию я могу только здесь — в приёмной доктора Извекова. Общаясь с ним, с другими врачами, с тем же Костровым, слушая разговоры, читая журналы, впитывая всё, что попадается на глаза и на слух.

А для этого нельзя ссориться с Извековым. Каким бы мерзким он ни был, пока он — моя единственная связь с медицинским миром. Мой пропуск в эту закрытую касту, пусть и через чёрный ход.

Придётся терпеть. Придётся быть вежливым, услужливым, незаметным. Придётся глотать его хамство и делать вид, что всё в порядке.

Как бы противно это ни было. Повторяя про себя, что это не навсегда, что я рано или поздно уйду отсюда.

Часы в углу пробили восемь. Я встал, аккуратно расставил журналы по местам, погасил лампы, накинул пальто.

У двери я остановился и оглянулся на тёмную приёмную.

Завтра начнётся новый день. И послезавтра. И через неделю. Какое-то время я буду сидеть за этим столом, вести записи, встречать пациентов, слушать, учиться и думать, а потом решу, что делать.

Ну а теперь — домой. Интересно, как выглядит моя квартира.

А, нет. Еще одно незавершенное дело. Меня разбирало любопытство — что же положил Извеков в свой чудодейственный «эликсир» от невралгии? Он уходил за ним в одну из комнат… наверняка там и находится разгадка. Я должен узнать, черт побери! Сейчас я в квартире один. Извеков, правда, в любую секунду может вернуться и спросить, что я там делаю, но риск — штука благородная. И, вдобавок, я кое-что узнаю об Извекове, о том, как он работает и прочем. Да и вообще, надо посмотреть, как здесь все устроено. Что там, за дверью напротив кабинета Извекова? Перевязочная, операционная, еще что-то? Как они выглядят, что в них есть? Профессионального любопытства еще никто не отменял.

Я снял пальто, пошел к двери, уже хотел взяться за ручку и вдруг услышал за ней какие-то шаркающие звуки, позвякивание и непонятное, но жутковатое завывание. Будто странный напев. Я отшатнулся. У Извекова водятся привидения⁈

Глава 4

Я простоял ещё мгновение, прислушиваясь. Завывание за дверью не стихало. Оно было протяжным, глухим, с какими-то странными переливами. Звяканье повторилось. Потом — шарканье, будто кто-то тяжело переступал с ноги на ногу.

Разумеется, никаких привидений не существует. Знаю совершенно точно! Но рука, уже протянутая к дверной ручке, отчего-то медлила.

Глупости, тихо пробормотал я.

И решительно открыл дверь.

За ней обнаружился коридор, освещённый электрической лампой, и женщина в фартуке со шваброй. Невысокая, коренастая, лет пятидесяти. Подол тёмной юбки подоткнут, выцветшая кофта висела на плечах мешком. Платок, повязанный низко, совсем по-деревенски, почти закрывал лоб. Рядом стояло ведро с водой.

Она как раз выжимала тряпку. Её пение — заунывное, мрачное, на три ноты и без слов я принял за потустороннее завывание.

Женщина подняла голову и уставилась на меня. Лицо у неё сухое, с резкими складками у рта.

— Вы чего так смотрите? — недоумевающе спросила она. — Не признали, что ли? Это я, Акулина. Всегда по вечерам тут мою. Забыли, что ль?

— Да-да, — проговорил я. — Узнал, конечно. Заработался. Устал. Да ещё и плохо сегодня стало после обеда…

— Слыхала, — кивнула Акулина, окуная швабру в ведро. — Алексей Сергеевич сказывал — секретарь, мол, в обморок свалился.

Она произнесла это без особого сочувствия, просто констатируя факт. Свалился, так свалился. Кто куда падает. Кто с лошади, кто в обморок.

— Знать, судьба, что заболел, — добавила она, принимаясь возить шваброй по полу. — Если выздоровел, поднялся — значит, так было угодно. А если б помер — срок пришел. Никто не поможет.

Я невольно приподнял брови.

— А как же врачи? Лечение?

Акулина махнула рукой, не прекращая работы.

— Ежели приключилась болезнь — стало быть, есть на то причина. И хоть лечи её, хоть не лечи — исход один. И никакой доктор ниче не сделает!

Я поморщился.

— А что же ты тут работаешь, если не веришь в медицину? — спросил я.

Акулина подняла голову и посмотрела с искренним недоумением.

— Так барин же денег платит! — ответила она. — Отчего не поработать?

Железная логика. Возразить нечего.

Я молча кивнул и вернулся в приёмную, к своему столу. Сел, снова принялся листать журналы и ждать.

Акулина управлялась быстро — я слышал, как швабра шаркает в коридоре. Потом звуки приблизились, а дальше она вошла в приёмную и принялась мыть пол здесь. Швабра летала по паркету стремительно, оставляя влажные разводы.

Никаких стерилизующих растворов. Никакого карболового мыла или чего-то еще. Просто вода, которую она почти не меняла.

Я смотрел на эти разводы и подумал о бактериях. О том, что слово «асептика» здесь, похоже, ещё не стало чересчур популярным.

Акулина закончила, отнесла вёдра и швабру, вернулась в приемную и направилась к выходу. Теперь на ней был другой платок и шерстяная кофта.

— Бывайте здоровы, — бросила она через плечо. — Раз не померли — значит, поживёте ещё.

Логичная мысль.

— Спасибо, — сказал я. — И тебе здравствовать.

Она хмыкнула и скрылась за дверью. Её шаги простучали по коридору, потом хлопнула входная дверь.

Тишина.

Я поднялся из-за стола и снова направился к двери в пока неизвестную мне часть квартиры. Надеюсь, теперь там точно никого нет.

В «лечебном» коридоре обнаружилось несколько дверей. Без табличек, одна похожая на другую.

Значит, иду в первую. Вроде из-за нее никаких завывающих звуков не доносится. Даже странно!

Операционная.

Комната довольно большая — десяток шагов в длину и ширину. Стены выкрашены светлой масляной краской с лёгким зеленоватым оттенком. Паркетный пол накрыт плотным линолеумом, чтоб легко стирать тряпкой кровь, растворы и прочее.

Два больших окна, под потолком — электрическая лампа, а рядом газовая лампа с металлическим отражателем. Одно электричество в эти годы ненадёжно.

В центре, как и полагается, операционный стол.

Столешница покрыта темной плотной клеёнкой Сбоку винтовой механизм для регулировки наклона. Кожаные ремни — широкие, с медными пряжками, для фиксации пациента. Понятно. Когда наркоз — хлороформ и эфир, человек мог очнуться в любой момент, дёрнуться, поэтому ремни необходимы.

Под столом — цинковый таз. Для стока крови и воды.

Рядом примостился инструментальный столик на колёсиках.

У стены высился темный шкаф со стеклянными дверцами. За ними полки, и на них инструменты.

Скальпели: брюшистые, остроконечные, узкие глазные. Рядом ножницы: прямые, изогнутые, тупоконечные, для перевязочного материала. Пинцеты: анатомические, хирургические с зубчиками на концах. Корнцанги — длинные зажимы для подачи тампонов.

Ниже располагались кровоостанавливающие зажимы — знаменитые «москиты» Холстеда, зажимы Кохера с поперечной насечкой и зубцом на конце, зажимы Пеана. Я узнавал их, как старых знакомых. Конструкция почти не изменилась за сто с лишним лет.

На следующей полке — крючки Фарабефа, ранорасширители, острые и тупые крючки для отведения тканей. Костные инструменты: долота, распаторы, кусачки Люэра. В деревянном футляре лежал трепан. Ручной, с набором свёрл разного диаметра.

Не думаю, что Извеков делает здесь трепанации черепа. Этой операции место в больнице. Скорее всего, инструмент лежит здесь «для статуса» — вот, полюбуйтесь, какой я крутой хирург. К трепану, если что, полагаются еще и костные кусачки, долото, молоточек, элеваторы, а их я не заметил, и это подтверждает мои соображения о том, что трепан тут в целях саморекламы. Хотя кто тут, кроме врачей и медсестер, заглядывает в шкаф?

Инструменты были отличные — немецкие, судя по клеймам. В те времена, надо признать, одни из лучших в мире, если вообще не самые лучшие.

Но лежало всё это великолепие на бархате.

Тёмно-синий бархат выстилал все полки шкафа. Красиво, статусно. Пациент видит это богатство, эти сверкающие стали на благородной ткани — и проникается доверием. Понимает, что попал к серьёзному врачу, не к какому-нибудь цирюльнику с тремя ржавыми ланцетами.

Кстати, о ланцетах. Ржавых и не очень.

Я присмотрелся получше. Так, вот ланцет с ручкой из слоновой кости. Выглядит потрясающе. Не инструмент, а произведение искусства.

Лезвие блестит, но характерный маслянистый отблеск выдает защитное покрытие. Вазелин или ланолин. Может, еще что-то. В тем времена в аптеках продавали всевозможные «масла для инструментов». Без этого никак: нержавеющей стали ещё не существовало, и любой инструмент без защиты покрывался ржавчиной за считанные дни, особенно в петербургском климате.

В месте крепления лезвия к рукоятке, то есть щели между металлом и ручкой, если совсем тщательно приглядеться, виднеется тоненькая тёмная полоска — старая смазка, смешанная с кровью или с чем-то еще. А вот это страшная проблема.

Перед операцией инструменты, конечно, протирали. Но протереть — не значит сделать стерильным. Карболка убивала микробов на открытых поверхностях, а вот в такие щели, в зазоры между деталями, под винты, в насечки на рукоятках — туда она не проникала. Там, под слоем защитной смазки, могло жить что угодно, и любви к человеческому организму оно не испытывало.